Игра в чувства

Глава 27. Лика

После пар я почти бежала к остановке. Ноябрьское небо нависало серой ватой, моросил противный холодный дождь вперемешку с мокрым снегом, но мне было всё равно. В рюкзаке лежал тёплый флисовый плед — я купила его вчера, специально для Марка. Мягкий, клетчатый, серо-синий, чтобы можно было заворачиваться в него вдвоём, когда в общаге снова отключат батареи. Я представляла, как мы будем сидеть на его узкой кровати, пить чай, укутавшись в этот плед, и смотреть какой-нибудь дурацкий фильм на ноутбуке.

Всю дорогу в автобусе я улыбалась своим мыслям, как дурочка. Пассажиры косились, но мне было плевать. Я представляла лицо Марка, когда он увидит плед. Представляла, как мы разложим его на кровати, и он скажет: «Теперь у нас есть настоящий дом». Потому что в этом пледе было что-то такое... домашнее, уютное, настоящее.

Автобус дёрнулся на повороте, я чуть не упала, вцепилась в поручень и снова улыбнулась. Хотелось, чтобы он уже скорее увидел плед.

В общагу я зашла через чёрный вход — вахтёрша тётя Таня уже привыкла ко мне и только вздыхала многозначительно. В холле пахло квашеной капустой и сыростью, из кухни доносился запах жареной картошки. Обычный вечер общежития.

Я поднялась по лестнице, перешагивая через скрипучую ступеньку — мы с Марком даже это превратили в игру, я всегда старалась пройти её бесшумно, а он проверял, получилось ли. Сегодня получилось.

Коридор второго этажа был пуст. Только где-то играла музыка, да из-за дверей доносились обрывки разговоров. Я шла и чувствовала, как внутри разливается предвкушение. Сейчас открою дверь, а он сидит за столом, обернётся и улыбнётся. Или лежит на кровати, и я упаду рядом, уткнусь носом в плечо. Или стоит у окна и смотрит на наши цветы — кактус и суккулент, который я принесла.

Дверь в комнату Марка была приоткрыта.

Я хотела ворваться с криком «сюрприз!», но замерла, услышав его голос. Он говорил по телефону, и тон был таким, каким он со мной никогда не говорил. Раздражённым. Усталым. Чужим.

— Да знаю я о пари! — бросил Марк в трубку. Голос звучал глухо, будто он говорил сквозь зубы. — Скоро всё закончу, отстаньте!

Сердце пропустило удар.

Я замерла, прижавшись спиной к стене коридора. Рюкзак с пледом вдруг стал тяжёлым, будто там не мягкая ткань, а камни. В груди похолодело. Секунду назад было тепло и уютно, а теперь холод пробирался под куртку, под свитер, под кожу.

Пари.

Слово повисло в воздухе, как чужеродное. Оно не вписывалось в наш мир, в наши разговоры, в наши планы. Оно было откуда-то из другой реальности — из той, где Марк ещё не был моим Марком. Из той, где он был просто парнем из компании Тёмы, с которым я иногда сталкивалась в коридорах универа.

Я слышала, как парень ходит по комнате. Шаги резкие, нервные. Потом снова заговорил — уже тише, но я всё равно разобрала:

— Нет, не сейчас. Она… неважно. Потом. Я сказал, потом.

Она. Он говорил обо мне. Я была уверена. И это «неважно» резануло так, будто по живому.

Я стояла под дверью, прижимая к груди рюкзак, и чувствовала, как внутри всё обрывается. Медленно, волокно за волокном. Как будто кто-то тянет за нитку, и распускается всё, что мы связали за эти недели.

Мне захотелось ворваться. Распахнуть дверь, закричать: «Какое пари? О чём ты?» Потребовать объяснений. Заставить его смотреть мне в глаза и говорить правду.

Но ноги приросли к полу. Потому что где-то глубоко, в самом тёмном уголке сознания, уже зарождался страх. Страх того, что ответ мне не понравится. Что правда окажется такой, что этот плед, эта дурацкая кружка, цветы на подоконнике — всё рассыплется в прах.

Я вспомнила, как Юля говорила: «Он слишком идеален, Лик. Так не бывает». Как я отмахивалась, уверенная, что она просто придирается. Вспомнила, как иногда ловила взгляд Марка — тяжёлый, изучающий, будто он видел во мне что-то, чего я сама не замечала. Списывала на его странности, на то, что он человек глубокий. А теперь...

А теперь это слово — пари — било в висках, как набат. И чем больше я думала, тем больше находилось мелочей, которые раньше не замечала. Как Марк слишком быстро запоминал мои любимые книги. Как иногда сбивался, когда говорил о художниках, будто заучивал текст. Как смотрел на Тёму в первые недели — с какой-то виноватой настороженностью.

Марк снова заговорил, но я уже не слушала. Развернулась и пошла прочь.

Шаги были ватными. Коридор расплывался перед глазами — то ли от слёз, то ли от ужаса. Лестница, чёрный вход, мокрый снег в лицо — я вывалилась на улицу, не помня как. Остановилась, схватилась за перила крыльца, пытаясь отдышаться.

Воздух рвал лёгкие, холодный, колючий. Я закашлялась и почувствовала, как по щекам текут слёзы. Тёплые, почти горячие на ледяном ветру.

Плед в рюкзаке — я представила, как мы могли бы сейчас сидеть в его комнате. Я бы достала этот мягкий клетчатый плед, мы бы укутались в него вдвоём, и он бы сказал, что это самое уютное, что у него есть. Я бы зарылась носом в его свитер, вдыхая знакомый запах. А Марк бы гладил меня по голове.

И это слово — пари — въедалось в каждую картинку, отравляло её, как яд.

Я села на лавочку у крыльца. Руки дрожали так, что я с трудом застегнула куртку. Сжала их в кулаки, спрятала под рюкзак, чтобы никто не видел. Мимо прошли какие-то студенты, закутанные в капюшоны, даже не взглянули. Хорошо. Пусть никто не видит.