Игра в чувства

Глава 32. Марк

Семь дней. Или восемь. Я сбился со счёта.

За окном всё падал снег. Иногда мне казалось, что он никогда не кончится, что город навсегда останется под этим белым покрывалом, как и я — под слоем боли, который накрыл с головой.

Я не выходил из комнаты. Совсем. Паша, мой друг, оставлял еду у двери — я слышал, как тарелка стукается об пол, как его шаги удаляются по коридору. Иногда я открывал дверь, забирал тарелку, ставил обратно нетронутой. Иногда не открывал вообще.

Учёба? Плевать. Преподаватели слали письма, я удалял их, не читая. Родители звонили — я сбрасывал. Друзья? У меня больше не было друзей.

Костя приходил один раз. Стоял в дверях, мялся, смотрел куда угодно, только не на меня. Говорил что-то про то, что «не хотел», что «просто пошутил», что «она бы всё равно узнала». Я смотрел на него и не слышал. Видел только его губы, которые шевелились, и думал о том, что этот человек был тем, с чего всё началось. Он первый сказал это слово. Пари.

— Уходи, — сказал я тогда. Голос был чужим, хриплым, будто я не пользовался им неделями.

Костя ещё что-то бормотал, но я закрыл дверь перед его носом. С тех пор он не приходил.

Тёма не писал и не звонил. Он уже сказал всё, что хотел. Сто метров. Я замерял расстояние от общежития до их дома — два километра. Достаточно, чтобы никогда не встретиться. Достаточно, чтобы не нарушить обещание.

Я лежал на кровати и смотрел в потолок. Там было пятно — протекала крыша, и вода оставила след, похожий на карту неизвестной страны. Я изучал эту карту часами. Горы, реки, океаны. В этой стране я был один. Единственный житель.

На подоконнике стоял засохший цветок. Суккулент Лики. Я не поливал его. Не мог заставить себя подойти. Просто смотрел, как он умирает день за днём, и думал, что это справедливо. Что-то должно было умереть вместе с нами.

Иногда я брал в руки вещи, которые она здесь оставила. Кружку с котом. Закладку для книг. Резинку для волос, забытую на тумбочке. Я прижимал их к лицу, пытаясь вдохнуть запах, который уже выветрился. Оставалась только пустота.

Ночью я не спал. Лежал и слушал, как за стеной живут люди. Смеются, ссорятся, смотрят кино, занимаются любовью. Обычная жизнь, которая кипела в двух метрах от меня и в которой мне больше не было места.

Днём я пытался спать, но сны были хуже яви. В них Лика приходила ко мне — смеющаяся, тёплая, живая. Я тянулся к ней, а она отступала. Лицо её менялось, становилось чужим, холодным. «Ты не заслуживаешь прощения», — говорила она. И я просыпался в холодном поту, с колотящимся сердцем.

В комнате было темно. Я занавесил окно одеялом, чтобы не видеть этот проклятый снег. Включил телефон — в сотый раз проверить, не написал ли кто. Тишина. Ни одного сообщения. Ни одного звонка.

Я отшвырнул телефон в угол. Он ударился о стену и разбился. Осколки экрана рассыпались по полу, как мелкие льдинки. Я смотрел на них и думал: надо бы собрать. Но не мог заставить себя встать.

В груди было пусто. Не больно, нет. Боль ушла на третий день, когда я перестал есть. Осталась только тяжесть. Каменная плита, которая давила на лёгкие, не давая дышать полной грудью. Я дышал мелко, поверхностно, будто боялся, что глубокий вдох разорвёт меня изнутри.

Я вспоминал её лицо в кафе. В тот момент, когда она уходила. Как она смотрела на меня — не с ненавистью, нет. С разочарованием. Это было хуже. Ненавидеть легче. Разочарование — это когда человек понимает, что ты не тот, за кого себя выдавал. Что ты ниже, чем он думал.

Я опустился на самое дно. И дно это было не твёрдым — вязким, холодным, засасывающим. Я тонул в нём медленно, и не хотел выбираться.

Когда в дверь постучали, я не ответил. Просто лежал, глядя в потолок, на карту страны, где я был королём пустоты.

Стук повторился. Потом ещё. Потом ключ провернулся в замке.

Я не обернулся. Услышал шаги, скрип половиц. Кто-то подошёл, остановился рядом с кроватью.

— Марк, — голос был знакомым. Спокойным. Паша. Я молчал.

— Марк, вставай, — поториошил за плечо.

— Отвали, — прохрипел я. Голос сел окончательно, звучал как скрип несмазанной двери.

Паша не ушёл. Я услышал, как он двигает стул, как садится. Чёрт бы его побрал.

— Ты как?

— Отвали, — повторил я.

— Я вижу, как. Ты неделю не выходишь. Пары прогуливаешь. На звонки не отвечаешь. Костя сказал, ты его выгнал.

— И правильно сделал, — друг молчал. Я слышал его дыхание — ровное, спокойное, как всегда. Паша всегда был таким. Тихим, надёжным, незаметным. Сколько лет мы дружили, а я только сейчас понял, что почти ничего о нём не знаю. Он просто был рядом. Всегда.

— Ты знаешь, что я тоже там был, — вдруг сказал Паша. — В тот вечер. В баре. Я слышал всё с самого начала. Сидел и молчал, когда Костя это предложил. Молчал, когда ты согласился. Молчал все эти недели, пока ты встречался с Ликой. Думал, что это не моё дело. Что вы сами разберётесь, — голос Паши дрогнул. Я повернул голову и посмотрел на него. Парень сидел на стуле, сцепив руки в замок, и смотрел в пол. Плечи его были напряжены, пальцы побелели от того, как сильно он их сжимал.

— Я тоже виноват, — сказал Паша. — Не меньше твоего. Потому что мог остановить. Мог оставить тебя. Мог Косте врезать за эту дурацкую идею. Но я ничего не предпринял. Как всегда.