Игра в исцеление

1

— Да как ты мог! — Крик Вики переходит в визг, а потом и вовсе в ультразвук. — Сколько можно тебе повторять, я ненавижу кинематограф. Он бездушен. Мёртв. В нём нет и следа от Божьей искры. От полёта воображения. Он ограничивает тебя, делает ещё посредственнее, чем ты есть!

Она одним рывком приближается ко мне, и рука с остро заточенными ноготками пролетает в нескольких сантиметрах от моего лица. В последний момент я чудом успеваю увернуться. Закрываю глаза в попытке успокоится.

Потом открываю и бью её наотмашь. Она падает, я наклоняюсь и, схватив её за волосы, волоку к кровати. Она пытается сопротивляется, но я бью ещё раз и она покорно ползёт туда, куда я указываю. В невинных бездонных голубых глазах разливается океан слёз. Я бы даже поверил им, если бы не знал, что ей нельзя верить. Никогда.

Господи, до чего эта сука меня довела! Мечтать о таком. С каким удовольствием я бы на самом деле влепил ей пощёчину!

Снова открываю глаза, уже не в мечтах, в реальности. Визг успел перейти в сдавленные рыдания.

— Прости, малыш, я правда ляпнул не подумав.

Я отворачиваюсь к окну. Ирония ситуации в том, что теперь, извинившись, я ненавижу себя сильнее, чем если бы ударил её по-настоящему.

Отвлекшись на самоуничижение, я не успеваю заметить новой атаки. Щёку обжигает острая боль. Недоумённо касаюсь горящей кожи, пальцы сразу становятся мокрыми. Кровь.

— Андрюшенька! — теперь в голосе Вики только ужас и раскаяние.

Её голос дрожит, пальцы тянутся к моей щеке, но я отстраняюсь. Она плачет. Настоящими слезами. И я знаю, что через час она будет смеяться, через два звать в кафе, а ночью снова обвинит меня в том, что я «загубил её талант».

Но сейчас… Сейчас она смотрит на меня, как испуганный ребёнок, и мне хочется её обнять. И задушить. И снова обнять.

— Я не хотела! — её пальцы сжимают мою рубашку, будто она боится, что я испарюсь. — Ты сам виноват! Зачем ты меня злишь?

Логика абсурда. Её любимый приём. Сначала удар, потом слёзы, потом обвинение. И я… я снова ведусь.

— Всё нормально, — глухо говорю я, хотя это не нормально. Ни капли. — Просто… дыши, ладно?

Она прижимается ко мне, дрожа, как осиновый лист. Её дыхание горячее, прерывистое.

— Ты же меня простишь? — шепчет она, целуя мою окровавленную щёку. — Я не специально. Ты же знаешь, я не контролирую…

Знаю. Чёрт возьми, конечно знаю. Но от этого не легче.

Её губы тянутся к моим, солёные от слёз. Она целует меня так жадно, словно пытается зализать мою рану. А я… я позволяю. Потому что после каждой бури наступает этот момент, сладкий, липкий, болезненный.

— Любишь меня? — она заглядывает мне в глаза, и её пальцы впиваются в мои плечи. — Скажи, что любишь.

Я не отвечаю. Вместо этого притягиваю её к себе, чувствуя, как её тело мгновенно откликается на моё прикосновение.

Она вздрагивает, когда мои руки скользят под её блузку кожа под пальцами горячая, покрытая мурашками. Соски уже затвердели. Сука! Злобная текущая сука!

— Ты… ты точно не злишься? — её голос дрожит, но тело уже ластится ко мне, будто забыв про слёзы минуту назад.

Я прикусываю её нижнюю губу и слышу прерывистый вдох. Её ногти впиваются мне в спину, но теперь уже не от ярости.

Так всегда.

Гнев переходит в дрожь, дрожь в жадные прикосновения. Она срывает с меня рубашку, и пуговицы со звоном рассыпаются по полу.

— Ты мой… — шепчет она, целуя мою шею, — только мой, да?

Её зубы слегка задевают кожу, не больно, но достаточно, чтобы я вздрогнул. Она любит это, смесь боли и нежности, когда уже не понять, где заканчивается наказание и начинается страсть.

Я всё ещё зол, всё ещё боюсь сорваться и сделать ей больно. Поэтому прихватываю её за волосы на затылке и тяну вниз.

— Давай, малыш, ты знаешь, что нужно делать.

Мой голос звучит хрипло, почти как у неё во время истерик. Она замирает на мгновение, и я вижу в её глазах тот самый испуг, который так похож на возбуждение.

Её губы обжигающе горячие, когда она опускается передо мной на колени, целует живот над ремнём. Дыхание неровное, прерывистое. Вика смотрит на меня снизу вверх, бездонные голубые глаза, мокрые ресницы, капля моей крови на её подбородке.

— Ты же... ты же не будешь грубым? — шепчет она, но её пальцы уже расстёгивают мой ремень.

Я не отвечаю. Просто провожу большим пальцем по её нижней губе.

Она начинает медленно, почти невинно. Первые касания языком, лёгкие поцелуи вдоль длины. Но я не хочу нежности. Не сейчас.

— Так не пойдёт, — рычу я, сжимая её волосы туже.

Она понимает намёк. Всегда понимает.

Её рот раскрывается шире, она берёт меня глубже, и я чувствую, как её горло сжимается вокруг меня. Горячее. Тесное. Идеальное.

— Вот так... — мой голос звучит чужим, низким, полным тёмного удовлетворения.

Вика давится, слёзы снова бегут по её щекам, но она не останавливается. Наоборот, её ногти впиваются в мои бёдра, притягивая меня ближе, глубже, оставляя саднящие следы.

Я не могу оторвать взгляд. Она вся в слезах, с макияжем, размазанным по лицу, с моей кровью на коже и всё равно прекрасна. Разрушительно, болезненно прекрасна.

— Ты так хорошо это делаешь, малыш, — бормочу я, наблюдая, как её щёки втягиваются. — Как будто создана для этого.

Она стонет в ответ, и вибрация её тела заставляет меня выгнуться.

Я знаю, что должен остановиться. Знаю, что завтра мне будет стыдно. Но сейчас... сейчас я просто хочу кончить ей в рот и наблюдать, как она будет это глотать.

И когда я, наконец, делаю это, она не отворачивается. Не сплёвывает. Просто смотрит на меня этими огромными глазами, словно хочет сказать: «Видишь? Я могу быть хорошей. Я могу быть твоей».

Но мы оба знаем правду. Завтра она снова будет кричать. Снова будет бить. Снова будет плакать.

А я...

Я снова буду её прощать.

Беру её за подбородок и сжимаю так твёрдо, чтобы она не могла отвернуться.