игра в руно

игра в руно

Сцена 1. Руно.

Людей, как известно, двигают разные вещи. Одних — эмоция, это дешёвое топливо толпы. Других — логика, что уже почтеннее, хотя и не гарантирует от глупостей. Третьих — так называемая чуйка, то есть инстинкт, облагороженный самомнением до статуса интуиции. Глеба Сергеевича же в этот раз, как и в предыдущие, погнал в дорогу азарт особого сорта — не игрецкий и не охотничий, а почти исследовательский: а ну как он упустит что-то подлинное?

Речь шла об Викторе Борисовиче. Глеб подозревал в нём брамина. Не в кастовом, разумеется, смысле — боже упаси от такой буквальности — а в том единственном, который имеет значение: человека, для которого просветление есть не товар, не привилегия победителя и не мистический бред аутсайдера, а просто органическое состояние, традиция крови и ума.

Древняя формула на сей счёт безупречна: брамину просветление — наследство, кшатрию — трофей, вайшье — продукт с ценником, прочим — религия, то есть недостижимый и потому особенно любимый культ.

Глеб верил в особое предназначение Виктора. Точнее — не хотел не верить. Признаков, что качества товарища имеют признаки дваждырожденных хватало, и признаки были убедительны. Но мир, как он успел заметить, имеет скверную привычку пересматривать аксиомы. То, что вчера казалось несомненным, сегодня начинает подозрительно покачиваться. Так что каждое дело по инициативе доктора вызывало некий азарт – мир еще такой, где Борисыч угадывает правильные повороты потоков тонких сил.

Телефон лежал на подоконнике экраном вниз.

Когда он завибрировал — в среду, в двадцать три с половиной минуты восьмого — Глеб не двинулся. Он стоял у окна. Чашка в руке была давно холодной. Во дворе один за другим вспыхивали фонари, и как раз в этот момент мимо прошёл трамвай: красный, обветшавший, с тем характерным железным стоном на повороте у Советской — звук, который ни с чем не спутаешь и никогда не слышишь, когда не нужно.

Среда — это было неправильно. Четверг имел форму: виски, кресла, кактусы Виктора на подоконнике, разговор, который никуда не торопился. Среда была чем-то другим. Вторжением. Ткань недели рвётся без предупреждения.

Глеб взял трубку.

По телефону голос Виктора звучал иначе, чем в кресле с виски. Суше. Точнее. Как протокол вскрытия, написанный хорошим почерком: всё на месте, ничего лишнего, никакого сочувствия к читателю. Он говорил коротко — называл факты в том порядке, в котором они имели значение, а не в том, в котором случились.

Он знал эту семью давно. Фамилия — иранская. Люди с определённой конституцией. Не физической — другой. Той, для которой в медицинских картах не предусмотрено графы.

— Там что-то не передалось, — сказал Виктор. Пауза. — Или передалось, но не открылось. Я не уверен, есть ли разница.

Глеб молчал. За окном трамвай уже ушёл.

— В таких родах бывают паузы, — продолжил Виктор. — Не тупики. Именно паузы. Но пауза не может длиться вечно. Она либо разрешается...

Он не договорил сразу. Дал слову упасть.

— ...либо становится концом.

Он знал Камала заочно — в том смысле, в котором математик знает переменную до того, как подставляет значение: по поведению в уравнении, по тому, как остальные члены выстраиваются вокруг неё. Виктор прислал три страницы — не личное дело, не досье, просто написанное от руки, с зачёркиваниями и полями, заполненными мелким почерком человека, который думает быстрее, чем пишет. Там были факты, между которыми угадывалось то, что фактами не называют.

Глеб прочитал три раза. Первый — быстро, как читают условие задачи. Второй — медленно, как читают то, что под условием. Третий раз он уже не читал — просто держал листы и смотрел в пространство перед собой, где постепенно складывалось что-то, не имеющее названия, но имеющее форму.

Пиросмани Камала интересовал давно — это читалось между строк как старая привычка, которую перестали скрывать. Не искусствовед, не коллекционер. Что-то третье, для чего в русском языке нет точного слова, а в персидском, возможно, есть, но Глеб его не знал. Человек, который смотрит на чужое бесстрашие и пытается понять, откуда оно берётся. Пиросмани не учился. Просто видел — и переносил увиденное на клеёнку с точностью, которая не имела ничего общего с техникой. Это была точность другого рода. Органическая. Как у хищника, который не думает о форме прыжка.

Камал искал источник этой точности. Три страницы Виктора говорили об этом косвенно, через перечисление галерей, маршрутов, имён людей, с которыми он разговаривал в Тбилиси. Глеб прочитал список и подумал, что человек, который обходит столько частных собраний за две недели, ищет не картины. Картины — это только поверхность, через которую он щупает что-то под ней. Нащупать пока не удалось. Было видно по тому, что он продолжал искать.

Глеб встал, прошёл на кухню, поставил воду. Пока чайник грелся, он стоял у окна и смотрел во двор, где соседский кот деловито пересекал асфальт с видом питомца, у которого есть цель и нет сомнений относительно неё.

Виктор был убеждён в роде. Это слово он не употреблял — у него был медицинский словарь, в котором для этого имелись другие термины, — но смысл был именно такой. Что-то накопилось за несколько поколений и не было передано дальше. Зависло. Как вода в запертом водопроводе — давление есть, движения нет.

Глеб не разделял убеждений Виктора относительно родов. Он разделял убеждение относительно давления. Давление существовало — это была наблюдаемая величина, которую не нужно было объяснять через что-либо мистическое. Достаточно было смотреть на то, как человек смотрит на картины Пиросмани.

Чайник закипел. Глеб снял его с плиты чуть раньше, чем тот начал свистеть, — старая привычка, значения которой он никогда не анализировал.

В Грузию он решил ехать на следующий день.

Не потому что торопился. Потому что когда задача сформулирована и данные собраны, ожидание перестаёт быть думанием и становится просто ожиданием. Это разные вещи, и одна из них бесполезна. Да и имея два месяца отпуска как и у всех учителей, нужно очень много успеть.