Игра в жизнь.

Пролог.

Пролог

Кухня в доме братьев была тем особенным местом, где любой разговор рано или поздно превращался либо в спор, либо в смех, либо в совместный поход к холодильнику. Чаще — во всё сразу. Дом стоял на окраине небольшого города, за последними аккуратными улицами с одинаковыми заборами и подстриженными туями. Дальше начинались пустыри, низкие склады, конюшни частного клуба, полосы старого асфальта, за которыми уже пахло мокрой землёй, травой и дымом от чужих мангалов. Дом был не модный и не глянцевый. Добротный, тёплый, обжитой. Слишком много кружек в шкафу, слишком много курток на вешалке, слишком много банок, коробок, коробочек, мотков верёвки, мешков с кормом, пакетов с семенами и прочих вещей, которые у нормальных людей обычно не копятся в одном месте. Но здесь жили не нормальные люди. Здесь жили те, кто умел увлечься чем угодно до состояния фанатизма.
На кухне пахло кофе, жареным луком, хлебом, свежей зеленью и чем-то сладким, печёным, с корицей. За окном лениво моросил апрельский дождь. Капли ползли по стеклу, двор казался вымытым до серой чистоты, а старая яблоня у забора стояла в пухлых почках, как будто собиралась вот-вот взорваться зеленью. В доме было тепло. На батарее сушилось клетчатое полотенце, на подоконнике теснились стаканчики с рассадой, на спинке стула висела мужская толстовка, а под столом лежал пёс соседей, который пришёл «на пять минут» и остался уже третий час.
Сандра стояла у плиты, придерживая сковороду полотенцем, и деревянной лопаткой сдвигала в сторону румяные кружки картофеля. Волосы она заколола кое-как, небрежным пучком, из которого всё равно выбивались светлые пряди. На ней были старые домашние штаны, длинный серый свитер и носки с лисами. У неё было то редкое, почти опасное для окружающих выражение лица, которое появлялось всякий раз, когда кто-нибудь пытался вмешаться в её кухонные процессы. Не сердитое. Хуже. Сосредоточенно-спокойное.
— Алексис, не трогай, — сказала она, даже не оборачиваясь.
Алексис, уже протянувший руку к крышке кастрюли, замер с таким видом, будто его поймали на преступлении против человечества.
— Я просто хотел посмотреть.
— Ты просто хотел сунуть нос.
— Это называется контроль.
— Это называется получить ложкой по пальцам.
Он усмехнулся, отступил и, проходя мимо, всё-таки успел поцеловать её в висок. Высокий, светловолосый, с той самой открытой улыбкой, которая обезоруживала людей быстрее любого аргумента, Алексис вообще редко выглядел виноватым. Даже когда был виноват. На нём была зелёная фланелевая рубашка поверх белой футболки, джинсы и следы сена на коленях — он с утра успел съездить в клуб, помочь знакомому с кобылой, вернуться, переодеться наполовину и снова уехать бы, если бы Сандра не пригрозила, что без завтрака его никуда не выпустит.
— Скажи спасибо, что я тебя люблю, — добавила она, проверяя огонь.
— Я всегда это помню.
— Врёшь.
— Но красиво.
Сандра покосилась на него и невольно улыбнулась. С Алексисом злиться по-настоящему было неудобно: он умел смотреть так, будто весь мир вообще-то неплохое место и ссориться в нём нерационально. Спокойный, крепкий, с надёжными руками человека, который умеет держать поводья, чинить заборы, вытаскивать козу из дурацкой ямы и успокаивать чужую истерику, он производил впечатление того самого мужчины, рядом с которым даже очень независимая женщина иногда позволяла себе сесть и просто выдохнуть.
Они и правда уже почти были семьёй. Заявление в ЗАГС лежало в папке с документами на верхней полке шкафа, среди страховок, квитанций и ветеринарных бумаг. Сандра иногда шутила, что её путь к официальному браку пролегает через график прививок, закупку соли для копчения и покупку новых кастрюль. Алексис отвечал, что это самый разумный путь из всех возможных.
С другого конца дома донёсся удар, потом звон, потом мужской голос:
— Джордж, если ты сейчас снова развалил стеллаж, я тебя не спасу!
— Он сам был морально неустойчив!
— Конечно. Он жил, пока ты на него не повесил три тренировочных меча, рюкзак и куртку!
Сандра вздохнула, как человек, слышащий знакомый музыкальный мотив.
— Проснулись.
— Они и не засыпали, — заметил Алексис.
Через минуту на кухню ввалились Джордж и Агнес — именно в таком порядке, будто и в дверной проём они спорили, кто зайдёт первым.
Агнес была в чёрных легинсах, растянутой футболке с надписью на английском и распахнутой клетчатой рубашке. Рыжевато-каштановые волосы она собрала в высокий хвост, но несколько тонких прядей у лица уже выбились, делая её ещё более живой, резкой и чуть колючей. У неё были очень ясные глаза и привычка смотреть прямо, без мягких скидок на чужую чувствительность. В руке она держала секатор. Почему на кухне. Почему утром. Никто не спрашивал. Все знали: если Агнес с секатором — значит, она по пути с улицы что-то обрезала, пересадила, спасла или переставила.
Джордж шёл за ней, высокий, темноволосый, с ленивой, почти невежливой красотой человека, который об этом знает и не считает нужным что-либо смягчать. На нём была тёмная толстовка, спортивные штаны и выражение лица мужчины, успевшего с самого утра поругаться с предметом мебели и не почувствовать поражения.
— Я хочу официально заявить, — сказала Агнес, кладя секатор на стол, — что жить с человеком, который считает, будто гвоздь можно забить рукоятью тренировочного кинжала, — это испытание.
— А чем ещё? — Джордж протянул руку к чашке Алексиса.
Алексис отодвинул чашку.
— Своей головой. По степени прочности вы примерно равны.
— Зависть.
— Опыт.
Сандра поставила на стол большую сковороду, блюдо с тостами и миску салата. Агнес тут же подхватила хлеб, вынула из корзины вчерашний пучок редиса и начала ловко резать тонкими ломтиками, даже не присаживаясь.
— Ты ночью опять смотрел ролики про тренировочные лагеря? — спросила она у Джорджа.
— И что?
— Ты во сне командовал штурм.
— Я не командовал штурм.
— Командовал. Причём на смеси английского, русского и какой-то демонической фонетики.
— Это был не штурм, а построение.
— Ты орал: «щит выше, идиоты». В два сорок семь ночи.
— Значит, дисциплины вам не хватает даже во сне.
Агнес повернулась к нему и подняла брови.
— «Вам»?
— Всем.
— Я живу с человеком, который готов провести муштру комоду, если тот неправильно стоит у стены.
— Этот комод стоял под углом.
— Под углом стояли только твои нервы.
Сандра фыркнула. Алексис уже смеялся в открытую. Джордж, как всегда в такие моменты, сохранял невозмутимость с лицом человека, которого окружают дети и дилетанты. Только уголок рта всё-таки дрогнул.
Они были разными не только как люди, но и как пары. Если Сандра и Алексис жили спокойно, плотно, будто давно настроились друг на друга и научились не трогать лишнее, то Джордж и Агнес существовали как постоянная искра. Не разрушительная — весёлая, живая, иногда опасная для мебели и нервов окружающих. Они могли спорить о чём угодно: о правильном угле заточки, о посадке смородины, о том, кто должен был вынести мусор, о том, зачем вообще человеку дома шесть видов ножей и почему это, оказывается, «необходимый минимум». Но стоило кому-нибудь постороннему сказать об одном из них лишнее, как второй тут же оказывался рядом — холодный, колючий и очень убедительный.
— Напоминаю, — сказала Сандра, усаживаясь за стол, — сегодня фестиваль. Нам нужно приехать вовремя, забрать бейджи, не забыть документы и не позорить меня.
— Ты всегда начинаешь с главного, — заметила Агнес.
— Потому что я реалист.
— Потому что ты живёшь с двумя братьями.
— Поэтому я и реалист.
Фестиваль исторического быта и живых ремёсел проходил за городом, на большой базе отдыха с дубовой рощей, открытым полем, конюшнями и несколькими деревянными постройками, которые организаторы гордо называли «этнозоной». На деле там были очень приличные навесы, печи, столы, загоны и куча людей, готовых на два дня изображать прошлое без настоящей грязи, голода и риска умереть от воспаления лёгких. Именно поэтому всё это и нравилось их компании. Здесь можно было спорить о старых способах копчения, пробовать выпекать хлеб на закваске, плести верёвки, резать ложки, ухаживать за лошадьми, тренироваться на безопасном оружии, изучать травы, ткани, старые бытовые приёмы, строить условные ловушки и при этом вечером ехать домой, мыться горячей водой и спать на нормальном матрасе.
Игра в прошлое. Красивое, контролируемое, прирученное.
Агнес обожала растительную часть фестиваля — редкие саженцы, реконструкцию маленьких аптекарских огородов, разговоры о старых сортах яблонь, льне, шалфее, бузине, полыни и дурацкие споры с людьми, которые путали декоративные растения с полезными. Но она же участвовала и в показательных выступлениях по историческому фехтованию, и делала это с удовольствием человека, который любит движение, риск и звук металла, только без желания кому-то действительно вспарывать живот.
Джордж занимался боевыми практиками, ножевым боем, рукопашной, различными системами самообороны и вообще всё, что касалось контроля тела, пространства и чужой глупости, считал интересным. При этом войной он не бредил. У него не было восторженного мальчишеского блеска при виде оружия. Он относился к нему как к инструменту. Это и пугало, и успокаивало одновременно.
Алексис любил всё, что связано с животными. Он вырос в городе, но половину детства провёл у деда в деревне, с козами, лошадьми, овцами, бесконечными сараями и запахом сена, который въелся в память так крепко, что он до сих пор всякий раз чуть улыбался, входя в конюшню. На фестивалях он чаще всего оказывался около загонов, у телег, у мастер-классов по упряжи, кормлению, базовой ветеринарии и устройству хозяйства. Его знали. Его любили. Ему доверяли коней, детей, упрямых мужчин и чужие проблемы.
Сандра не занималась ничем эффектным. В этом и был её эффект. Она разбиралась в старой кухне, способах хранения, сушке, копчении, солении, тесте, печах, кашах, разделке, заготовках, а ещё прекрасно считала деньги, запасы и затраты. Она могла за пятнадцать минут посмотреть на хаос из продуктов и посуды и понять, как из этого сделать еду на десять человек и не остаться в убытке. Люди не сразу замечали, насколько это редкий талант, а потом уже старались её не злить.
К базе они ехали двумя машинами. Дождь к тому времени почти закончился, на мокрой трассе блестели полосы света, деревья по обочинам стояли чёрные от влаги, а в воздухе уже чувствовалась та перемена, когда сырой холод утра медленно отдаёт место прозрачному дневному теплу.
В машине Джорджа и Агнес, как и следовало ожидать, шёл спор.
— Я всё равно считаю, что этот нож тебе не нужен, — сказала Агнес, пристёгиваясь.
— Конечно, тебе виднее.
— Да, мне виднее. Потому что у тебя уже есть три.
— Один тренировочный. Один рабочий. Один походный.
— Какой ужас, какая принципиальная разница.
— Для образованного человека — существенная.
— Для нормального — ты просто маньяк с хорошей осанкой.
Джордж завёл машину, посмотрел на неё с тем спокойствием, от которого Агнес обычно начинала злиться ещё сильнее.
— А ты женщина, у которой в багажнике два ящика с рассадой, мешок земли и корзина с секаторами. Мы стоим друг друга.
— Это не оружие.
— С твоим характером — ещё какое.
Она отвернулась к окну, но улыбка всё равно пробилась. С Джорджем было невозможно долго держать обиду на поверхности. Он умел ткнуть словом ровно туда, где становилось или очень больно, или очень смешно. И чаще — всё-таки смешно.
В другой машине было тише. Алексис вёл одной рукой, второй иногда касался колена Сандры — так, мельком, привычно, словно проверяя, что она рядом. Она перебирала список в телефоне, сверяла, всё ли они взяли, и по ходу рассказывала:
— Соль есть. Сухие яблоки есть. Набор для копчения есть. Баночки для дегустации есть. Таблички с составом есть. Мешочек с сушёным чесноком есть. Формы для хлеба…
— Есть.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что ты проверила их три раза. Один раз вслух, два — с выражением лица.
Она покосилась на него.
— Ты смеёшься надо мной?
— Нет. Я восхищаюсь системой.
— Правильно.
— Я давно понял, что выжить рядом с тобой можно только в двух случаях: либо ничего не портить, либо сразу честно признаться.
— Третье — делать всё, как я говорю.
— Это относится к первому.
Она хотела что-то ответить, но засмеялась. У Сандры был красивый смех — редкий, потому что она не тратила его на ерунду, но очень тёплый. Алексис любил именно этот момент: сначала она смотрела строго, будто собирается отчитать, а потом лицо вдруг светлело, и в нём становилось столько жизни, что он каждый раз думал одно и то же — как же ему повезло.
Фестиваль встретил их запахом сырой травы, дыма, конского пота, свежеструганного дерева, блинов, кофе из фудтрака и громкой, чуть нелепой бодростью организаторов. На воротах висел баннер, рядом уже толпились участники: кто в льняных рубахах, кто в кожаных жилетах, кто в джинсах и кедах, как они сами. Кто-то тащил щиты, кто-то коробки с посудой, кто-то глиняные горшки. Лошади в загоне всхрапывали, перебирая копытами по утрамбованной земле. В дальнем конце поля стучал молот — кузнец уже начал показ.
— Я дома, — сказал Алексис, оглядывая конюшню.
— Ты дома везде, где пахнет навозом, — заметила Агнес.
— А ты везде, где можно спорить.
— Неправда. Иногда я ещё могу язвить.
— Для разнообразия.
Они разошлись каждый к своему сектору, но не слишком далеко. Мир фестиваля был как большое дворовое лето — все друг друга знали, все ко всем заглядывали. У палатки с растениями Агнес уже через десять минут спорила с пожилым мужчиной в жилетке о том, можно ли сажать розмарин в ту почву, которую организаторы навезли как «универсальную». На площадке тренировок Джордж с мрачной сосредоточенностью поправлял стойку какому-то долговязому парню и объяснял, почему тот, если продолжит так задирать локоть, в настоящей ситуации останется без кисти. Алексис тем временем оказался у кобылы с подозрительным взглядом и нежеланием подпускать к себе кого-либо, кроме него, а Сандра, не успев ещё разложить всё как следует, уже отчитывала помощника за то, что тот поставил мешок с мукой прямо на влажные доски.
К вечеру устали все, но усталость была хорошая, полная воздуха, движения и того приятного чувства, когда день не протёк сквозь пальцы, а остался в теле — в плечах, в ногах, в запахе дыма, в смеющихся глазах.
Именно вечером объявили конкурс.
На главной площадке, между двумя длинными столами, поставили экран. Ведущий, краснощёкий, восторженный, с микрофоном в руке и манерой говорить так, будто каждое его слово сейчас изменит жизнь слушателей, объявил розыгрыш «уникального иммерсивного проекта нового поколения». Народ заржал уже на слове «иммерсивного». Но всё равно подошли ближе.
— Это не просто игра! — вдохновенно кричал ведущий. — Это полное погружение! Живой опыт! Реалистичность нового уровня!
— Если оно умеет само жарить картошку, я беру, — пробормотала Сандра.
— Если оно само убирает дом, я готова поверить в технологии, — сказала Агнес.
— Если там есть лошади, я уже заинтересован, — признался Алексис.
Джордж молча смотрел на экран, где мелькали леса, каменные стены, костры, дороги, люди в старой одежде, телеги, оружие, кухни, конюшни, мастерские. Ролик был сделан хорошо. Слишком хорошо. Не глянцево. Не как реклама. В нём было что-то неприятно правдоподобное — сырость камня, скрип колёс, тяжесть двери, тёмный свет внутри помещений.
— Жутковато, — тихо сказала Агнес.
— Почему? — спросил Алексис.
— Слишком убедительно.
Победителей выбирали нелепо — по итогам нескольких фестивальных активностей, количества жетонов, зрительского голосования и ещё какой-то путаной таблицы. Когда назвали их команду, они сначала решили, что ослышались.
— Ну конечно, — сказала Сандра, поднимаясь. — Я знала, что мой хлеб доведёт нас до беды.
— А мой конь до славы, — отозвался Алексис.
— А моё остроумие до уголовного дела, — добавила Агнес.
— Уголовное дело у нас будет после твоих комментариев организаторам, — заметил Джордж.
Призом оказался тёмный диск в тяжёлом матовом футляре, без нормального логотипа, только со странным серебристым рисунком — круг, разделённый тонкими линиями на четыре сектора. В каждом секторе угадывался свой символ: клинок, лист, уздечка и что-то похожее на чашу или котелок.
— Символично, — сказала Агнес, пока они шли к машине.
— Очень, — согласился Алексис. — Нас благословили на дальнейшую дурость.
— Я не люблю подарки без инструкции, — мрачно отозвалась Сандра.
— Инструкция есть, — сказал Джордж, перелистывая тонкий вкладыш. — «Подключите. Выберите режим. Погрузитесь».
— Ненавижу людей, которые пишут рекламными глаголами.
Домой они вернулись поздно, сырые от вечернего тумана, голодные и довольные. Сандра всё-таки поставила разогреваться суп. Алексис вынул из багажника коробки. Агнес унесла рассаду на веранду, чтобы не задохнулась в машине, и вернулась с холодными руками. Джордж успел за это время подключить игру к компьютеру в гостиной.
Экран мигнул. По чёрному фону прошла тонкая серебристая линия, сложилась в тот самый круг из четырёх частей. Потом появилось всего одно слово:
«Начать».
— Ну давайте, — сказала Агнес, вставая за спиной у Джорджа. — Сейчас нам покажут, как выглядят технологические чудеса за большие деньги и маленький смысл.
Джордж нажал.
Экран вспыхнул так ярко, что у всех на секунду резануло глаза. Картинка пошла не сразу. Сначала был шум — будто ветер в пустом коридоре. Потом тёмный зал. Длинный стол. Каменные стены. Чей-то голос, неразборчивый, как сквозь воду. Потом окно, за которым серело небо. Потом узкая лестница. Потом рука, не их рука, в грубой ткани, касающаяся перил.
— Ого, — выдохнул Алексис.
— Жуть какая, — повторила Агнес уже без насмешки.
На экране высветилось:
«Выбраны профили».
И ниже, почти сразу, строчки одна за другой:
«Защита».
«Рост».
«Хозяйство».
«Выживание».
— Это уже слишком конкретно, — сказала Сандра.
— Меню-то где? — спросил Алексис.
Следующая надпись возникла с небольшой задержкой, будто система думала.
«Меню будет недоступно».
Они переглянулись.
— Очень смешно, — сказала Агнес.
Потом свет снова ударил в глаза. Что-то хрустнуло. Компьютер тихо треснул, как будто внутри него лопнула стеклянная нить. В следующий миг в доме моргнуло электричество. Раз. Второй. И всё погасло.
На пару секунд стало тихо настолько, что было слышно, как за окном по желобу стекает вода.
— Сандра, только не убивай меня, — сказал Алексис в темноте. — Я ничего не нажимал.
— Я пока выбираю, кого.
— Щиток, — коротко сказал Джордж.
Они засуетились. Фонарики, телефонные экраны, шаги по коридору, ругань, открытая дверца щитка, проверка пробок, повторные попытки включить технику. Свет в доме вернулся минут через пятнадцать. Компьютер — нет. Экран остался мёртвым. Запаха горелой проводки не было, но внутри системного блока что-то безнадёжно замолчало.
Сандра стояла, скрестив руки, и смотрела на тёмный монитор так, будто он лично её оскорбил.
— Я говорила, что не люблю подарки без инструкции.
— Я починю, — сказал Алексис.
— Ты коня лечишь, а не это.
— Я талантливый.
— Ты оптимистичный.
Агнес опустилась на диван, вытянула ноги и потерла глаза.
— Всё, я устала. Если это маркетинговый трюк, то я хочу подать коллективную жалобу.
— Завтра разберёмся, — сказал Джордж.
Он тоже выглядел уставшим, но в его голосе уже было то спокойствие, которое обычно означало: он принял проблему как факт и мысленно раскладывает её на части. Агнес знала это состояние. В такие минуты лучше было не дёргать его лишний раз. Он замыкался не из злости — из концентрации.
— Завтра воскресенье, — напомнила Сандра. — У нас планы.
— У нас сломанный компьютер, — ответила Агнес. — Значит, вселенная считает, что планы нужно разнообразить.
Они всё-таки поели. Уже почти ночью. На кухне горел только один тёплый светильник над столом. От супа поднимался пар. Алексис рассказывал, как один мальчишка на фестивале пытался научить пони «рыцарскому поклону». Сандра вспоминала женщину, которая доказывала ей, что в древности все жили исключительно на репе и грусти. Агнес язвила, Джордж вставлял сухие реплики, от которых все почему-то смеялись ещё сильнее. Усталость делала их мягче. Дом успокаивался вместе с ними. За окнами окончательно стемнело, только в саду влажно поблескивали лужи.
Спать разошлись поздно.
Агнес, уже в комнате, искала резинку для волос и бормотала:
— Если завтра этот диск внезапно сам восстановит компьютер, я начну верить в заговоры.
— Ты и так веришь во всё подозрительное, — сказал Джордж, снимая толстовку.
— Я не верю. Я наблюдаю.
— Со скепсисом.
— Это мой стиль жизни.
Он подошёл ближе, забрал у неё из пальцев резинку, сам собрал ей волосы, затянул. У него это выходило на удивление аккуратно. Агнес каждый раз делала вид, что воспринимает как должное, хотя внутри всё равно что-то мягко сдвигалось. Этот мужчина мог с каменным лицом объяснять, как правильно выбивать нож из руки нападающего, а потом с той же сосредоточенностью распутывать её цепочку или молча приносить ей воду ночью.
— Ты сегодня снова полезешь в теплицу утром? — спросил он.
— Конечно.
— В шесть?
— Если рассаде вздумается жить без меня, я её не удержу.
Он усмехнулся, наклонился и поцеловал её в лоб.
В другой комнате Алексис уже укладывался, а Сандра ещё раз проверяла телефон, список покупок на неделю и сообщения от поставщика коптильной щепы.
— Иди сюда, — сказал он.
— Сейчас.
— Ты так говоришь уже десять минут.
— Потому что взрослые люди сначала думают о хозяйстве.
— Взрослые люди иногда ещё спят.
— И не женятся на тех, кто оставляет сапоги посреди коридора.
— Мы ещё не женаты.
Она посмотрела на него поверх телефона.
— Не провоцируй.
Он улыбнулся той самой улыбкой, от которой её строгость обычно давала трещину.
— Иди сюда, хозяйка.
Она всё-таки легла рядом, положила голову ему на плечо и через минуту уже почти спала. Он осторожно убрал телефон с её руки, выключил лампу и ещё несколько секунд смотрел в темноту, слушая её ровное дыхание.
Ночью всем снилось странное.
Потом никто из них не смог бы пересказать сон целиком. Только кусками. Джорджу — длинный каменный коридор и шаги за спиной. Агнес — сад, где между знакомых кустов вдруг росли чужие, тёмные, остро пахнущие травы, а за ними поднималась серая стена. Алексису — лошади, много лошадей, но не в загоне, а на ветру, под низким небом, и поводья в его руках были грубые, не современные. Сандре — огонь печи, тяжёлая крышка котла, пустые кладовые полки и чужой голос, говорящий спокойно, как приговор: «Считай лучше. Вам этого не хватит».
Утро началось не с будильника.
Сначала был холод.
Не тот городской бытовой холод, когда ночью окно осталось на микропроветривании. Другой. Тяжёлый, сырой, каменный. Он лежал на коже сразу, будто воздух в помещении не грелся уже много часов. Потом пришёл запах — дым, мокрая шерсть, старое дерево, чуть кислый дух соломы и что-то ещё, резкое, металлическое.
Агнес открыла глаза первой и не сразу поняла, что именно не так. Потолок. Потолок был не белый, не гладкий, не их. Тёмные балки шли над головой грубо, неровно. В щель между двумя досками пробивался серый рассветный свет. Она моргнула раз, второй. Потом рывком села.
Под ладонью был не матрас. Жёсткая подстилка, покрытая грубой тканью.
— Джордж.
Он уже проснулся. Не сел — поднялся сразу, мгновенно, как человек, которого годами учило тело сначала оценивать опасность, а потом уже задавать вопросы. Его взгляд скользнул по помещению, по стенам, по двери, по окну, по ней.
— Не двигайся резко, — сказал он очень тихо.
— Ты издеваешься? Мы где?
В соседней комнате что-то грохнуло. Потом раздался голос Алексиса:
— Сандра, не паникуй!
— Я не паникую, я хочу понять, почему у меня под ногами сено!
Они выскочили почти одновременно. Каменный проход, деревянные двери, узкие окна, рассвет, серый свет. Все четверо стояли босиком, взъерошенные, в своей домашней одежде. Сандра — в длинной футболке и штанах. Алексис — в спортивных брюках. Агнес — в майке и шортах. Джордж — в футболке и домашних штанах. За их спинами были комнаты, которых вчера не существовало.
Несколько секунд никто не говорил.
Снаружи, за толстой дверью в конце коридора, слышались голоса. Мужские. Низкие, глухие. Где-то ржала лошадь. Снизу тянуло дымом и холодом.
— Это… — начал Алексис и замолчал.
— Скажи, что это розыгрыш, — произнесла Сандра.
— Это не розыгрыш, — сказал Джордж.
— Да неужели? — огрызнулась Агнес. — А что, по-твоему, это? Корпоративная шутка тысячелетия?
Он посмотрел на неё.
— Я не знаю. Но если это игра, то слишком далеко зашла.
Сандра сглотнула, обхватила себя руками. Холод вползал под кожу. Камень под ногами был ледяной.
— Где окно? — спросила она.
Они подошли к узкому проёму. Внизу, за стеной, лежал внутренний двор. Неровный, грязный, с телегой, бочками, кучей дров, мокрой соломой и двумя лошадьми у коновязи. Дальше — деревянный частокол, серое поле, полоска леса, башня, кусок стены. Ни одного асфальта. Ни одной машины. Ни одного провода. Только ветер, серое небо и сырой свет незнакомого утра.
Агнес прижала ладонь ко рту. Алексис выругался шёпотом. Сандра вдруг очень спокойно сказала:
— Меню.
— Что? — не понял Алексис.
Она смотрела во двор, не моргая.
— Если это игра, должно быть меню. Интерфейс. Что-нибудь. Команды. Подсказки. Карта. Хоть что-то.
Повисла тишина.
Потом Алексис, уже с нервной улыбкой, поднял руку и сказал в пустоту:
— Меню.
Ничего.
Агнес тоже, зло, почти с вызовом:
— Интерфейс.
Ничего.
Джордж смотрел молча. Потом коротко бросил:
— Инвентарь.
Тишина.
Сандра закрыла глаза на секунду, открыла снова и сказала с той ледяной ясностью, которая появлялась у неё в моменты настоящего стресса:
— Судя по всему, это игра в жизнь.
За дверью снова послышались шаги.
И в этот раз они были уже совсем близко.