Играй, Вера

ГЛАВА 1. СИНДРОМ СОБИРАТЕЛЯ

— Вам нехорошо, Михаил Сергеевич. Руки у вас влажные. И дыхание сбивчивое. Организм — точный прибор. И я уже вижу диагноз.

Зорин стиснул кулаки под столом, чувствуя, как предательская дрожь бежит по предплечьям.

— Я в полном порядке. И настаиваю на соблюдении процедуры.

— Процедура, — повторил голос, и в нём послышался лёгкий, беззвучный выдох, похожий на усмешку. — Вот она. Слушайте. Факт первый: ваш пульс сейчас — девяносто ударов. Это не пульс учёного. Это пульс человека, застигнутого на месте преступления. Факт второй: зрачки расширены. Паника. Или — осознание.

— Осознание чего? — сорвалось у подозреваемого, и он тут же проклял себя за эту вырвавшуюся слабину.

— Недосказанности, — вкрадчивый голос придвинулся ближе, но сам следователь по-прежнему оставался в тени. — Всего того, что вы не вписали в анкету. Происхождение. Связи. Дочь… — Он сделал паузу, давая слову повиснуть в сыром воздухе. — Ваша Вера. Её способности. Её… чистота. Хрупкий инструмент. Такие ломаются от первого неверного звука, грубого вопроса.

Лёд тронул под самым сердцем Зорина и пополз вниз, к животу.

— Она не имеет отношения…

— Имеет, — отрезал чекист, и в интонации впервые проскользнула сталь. — Всё имеет отношение. Вы единое уравнение. А я специалист по решению систем. Ваши данные, её данные… Решение выходит тревожным. Для неё.

Стул слегка скрипнул. В луче света мелькнула рука — длинные пальцы легли на закрытую папку.

— До завтра, профессор. Подумайте над условиями задачи. Над переменными. Над тем, какую величину можно… исключить, чтобы сохранить систему. Ваше тело уже всё знает. Вам осталось только догнать его разумом.

(арт допроса профессора)

***

Звучание обрушилось на него в зловонном полумраке подъезда — непорочная, печальная, посторонняя нота. «Лунная соната».

Следователь НКВД майор госбезопасности замер прислушиваясь. Пальцы в кожаной перчатке непроизвольно сжали портфель с делами врагов народа. Он ненавидел Бетховена. Ненавидел эту показную, буржуазную чувственность. Что не мешало оставаться ценителем редких, утончённых вещей. А в этом гнилом подъезде играли так, будто на дворе не 1937 год.

Звук лился из квартиры № 4. Той самой, куда привело дело профессора астрономии Михаила Зорина. В досье имелась любопытная деталь: умершая пять лет назад, жена профессора — родом из Женевы. Сам профессор из обрусевших немецких колонистов с Поволжья. А дочь, Вера, выходило на четверть русская; на три четверти — «иностранная шпионка» по самой своей крови. Идеальный материал для дела.

Он передал портфель оперуполномоченному. — Ждите.

Дверь была не заперта. Беспечность обречённых.

В центре обшарпанной комнаты, у рояля, сидела она. Стройная, утончённая. Лет восемнадцати. В свете из окна профиль казался инородным — слишком острым, нездешним.

Звук оборвался на трагическом аккорде, и незнакомка замерла. Мужчина, не двигаясь с порога, мягко похлопал.

Она вздрогнула, обернулась. Глаза — огромные, серо-голубые — расширились. Распознала вошедшего достаточно быстро. По пальто, взгляду, тому, как появился.

— Виртуозно, — произнёс он без интонации. — Бетховен. Германский дух.

— Кто вы? Что вам нужно?

— Майор НКВД Воронов Максим Ильич. — И прошагал вперёд, заполняя собой комнату.

— Вы, должно быть, Вера Михайловна? Хотя, наверное, дома вас звали иначе. Вероника? — сделал нарочитую паузу, пожимая плечами и обводя пространство взглядом, добавил растянуто, — или, может, Фрида? Как-то более... по-европейски.

Произнося последнее имя, смотрел прямо в глаза. Наблюдая, как оно ударило точно в цель.

— Я Вера, — в дрогнувшем голосе послышался вызов.

— Конечно, Вера, — он улыбнулся. — Все мы здесь верим в светлое будущее. Но ваш отец, Михаил Сергеевич, допустил некоторые... ошибки. И в открывшихся обстоятельствах, его происхождение, и ваше... швейцарское наследство... Всё это выглядит подозрительно.

Майор сделал шаг, окончательно сократив дистанцию между ними.

Девушка прижалась спиной к роялю, желая провалиться сквозь него.

— Его арестовали сегодня утром. Дальнейшая судьба «немецкого шпиона» и его «полукровки-дочери»... — Он развёл руками. — Зависит от многих факторов. В том числе... и от вас, Вера.

— Что я должна делать? — голос стал беззвучным шёпотом

Именно тогда он коснулся её. Нежно, почти ласково, тыльной стороной пальца провёл по её бархатистой щеке, от виска к подбородку. Кожа была холодной и безупречно гладкой. Фарфор. Она застыла, не в силах даже отпрянуть. В этом прикосновении не было желания — лишь абсолютное право собственности. Право, которое он только что присвоил себе.