Игровая жизнь

Глава 28. Буря внутри

Мира старалась не думать о том вечере на кухне. Она закапывала это воспоминание как можно глубже, но оно прорастало сквозь неловкие паузы. Мира и Сяо Вэнь говорили только о тактике, избегали смотреть друг другу в глаза, и эта трещина в их отношениях добавляла тяжести к и без того гнетущей атмосфере.

Алекс, их несокрушимый щит, лежал в медблоке, и без его щита команда чувствовала себя неполноценной. Тренировки превратились в бессмысленную, нервную муку. Сяо Вэнь гнал их до седьмого пота, но даже его железная воля не могла склеить треснувшую уверенность. Мысль о выходе против «Аданте» вчетвером вызывала приступ леденящего душу ужаса, с которым не справлялись никакие тактические наработки.

Мира не выдержала. Ей нужно было увидеть Алекса. Услышать его голос, убедиться, что его улыбка не исчезла навсегда подо льдом Эйса.

Поездка в Шан-Ту промелькнула смутным пятном — размытые огни за окном, чужие лица в толпе, автоматические двери, открывающиеся перед ней. Медблок встретил ее стерильным холодом и ярким светом ламп. Алекс лежал бледный, с массивной повязкой на плече, но на экране планшета у кровати замерцало ее недавнее интервью, а в уголках его губ играла знакомая, слабая усмешка.

— Ну что, гроза в штанах, — произнес он, заметив ее на пороге. — Смотрю, устроила тут тихую истерику в прямом эфире. Ведущую в слезы не пустила?

Мира подошла к кровати, села на край и уставилась в стену. Потом, справившись с собой, сказала:

— Ограничилась малым. Хотела спалить студию, но подумала — неэкологично. Да и страховку, наверное, взвинтили бы до небес.

— Зря. От одной искры от тебя тут половина города встает, — он попытался пошевелиться, чтобы сесть, и резко скривился, бледнея еще больше. — Не смотри на меня так, будто я уже на том свете. Отлежусь, и как новенький, — сказал он. — Не позволю этим выродкам из «Аданте» думать, что нас так легко сломать.

Она провела с ним больше часа, слушая его едкие комментарии о врачах-садистах, на удивление вкусной больничной еде и абсурдности их общего положения. Его присутствие было живительным бальзамом на ее израненную душу, единственной нитью, связывающей с прежней жизнью, где мир не рушился каждую неделю. Но когда она вышла из медблока, тяжесть не ушла, а лишь сменила форму, превратившись в гулкую, ноющую пустоту.

Забежав в первую попавшуюся кофейню, чтобы перевести дух перед возвращением в ад тренировок, Мира стала невольной свидетельницей разговора, который вонзился ей в сердце.

За соседним столиком двое Игроков в потрепанной, немаркой форме, не замечая ее, говорили начистоту, их голоса были сдавлены усталостью и чем-то еще — горьким прозрением.

— ...да мы все тут цирковые собачки, Драг, — бурчал коренастый брюнет, ломая в толстых пальцах бумажный стаканчик. — Прыгаем через обруч, кусаемся по команде.

— А что делать? — его товарищ, худой и нервный, с тремором в руках, уставился в стену. — Система, брат. Играй или сдохнешь. А снаружи... на нас смотрят как на психов с гранатой. Сестренка, когда ко мне приезжала, спросила: «Брат, а ты не монстр?» Я ей игрушку новую купил, а она боялась ее взять из моих рук.

Они говорили о том, что их превратили в клоунов в глобальном шоу, где ставка — жизнь, а приз — право не умереть от истощения. Мира сидела, затаив дыхание, и чувствовала, как ее собственная роль, роль «первой женщины-Суперигрока», «неповторимой сенсации», рассыпается в прах, обнажая неприглядную правду. Она была такой же пешкой. Раздутым медиа-пузырем. Игрушкой в чужих руках. Ее сила, ее уникальность — всего лишь товар, а ее личность — публичная собственность.

Мысли кружились в голове, накладываясь друг на друга, пока не превратились в сплошной, оглушительный гул. Все эти взгляды — восторженные, завистливые, похотливые. Интервью, где ее пытались разобрать на сувениры. Намеки Айрин... Было ли в них что-то, кроме желания использовать ее? Раскрутить, продать, потреблять, выжать все соки и выбросить на свалку истории, когда она станет неинтересна или потеряет силы?

Вернувшись домой, она механически приняла душ, надеясь, что струи воды смоют этот день. Но вода стекала, а неприятное ощущение оставалось. Свалившись в кровать, Мира отчаянно жаждала сна. Но сон принес лишь другой, более изощренный кошмар.

Она шла по бесконечному, темному коридору, а со стен на нее смотрели глаза — Тео, полные тревоги; Алекса, искаженные болью; Сяо Вэня, скрывающие неведомую глубину; Джун Хи, отполированные до блеска, как маска; Кимуры — горящие восторженным, но пугающим обожанием. Но во всех, без исключения, взглядах читался один и тот же голод. Похотливый, потребительский, ненасытный голод. Она бежала, спотыкаясь, но коридор не кончался, а руки из тьмы хватали ее за плечи, волосы, цепкие и холодные, тащили назад, в гущу этих глаз...

Мира проснулась от странного, тревожного чувства нарушения пространства. В комнате было темно, но чье-то теплое, тяжелое дыхание обжигало ее шею. Она замерла, сердце заколотилось в паническом, животном ритме. И тут чьи-то губы, горячие и влажные, прикоснулись к ее коже ниже уха, в том месте, что всегда заставляло ее вздрагивать.

Адреналин ударил в голову, белым и слепящим. Она резко дернулась, отодвигаясь к изголовью, и в тусклом свете, пробивавшемся из окна, увидела силуэт, склонившийся над ней. Она узнала его по угловатым плечам, по торчащим волосам. Кимура. Его глаза были расширены до предела, дыхание сбивчиво и громко. На его лице застыла жуткая смесь мальчишеского обожания, дикого страха и чего-то первобытного, животного, что заставило ее кровь стынуть в жилах.