Игровая жизнь

Глава 33. Наваждение

Примирение Миры с Сяо Вэнем оставалось причудливым диссонансом. Формально — да, они говорили. Обменивались необходимыми фразами на тактических совещаниях, кивали за завтраком. Это было похоже на аккуратные швы, скрепившие рассеченную плоть. Но стоило их взглядам случайно встретиться — а они встречались, неизбежно, как гравитация, — и Мира чувствовала, как по этим невидимым швам пробегает ток: его руки, впившиеся в ее плечи, его губы, прижатые к ее губам. Это было вторжением в ее уязвимость, обнажившим что-то сырое и смущающее в них обоих.

Она старалась не думать об этом. Но стоило закрыть глаза — и она снова оказывалась в эпицентре той бури, которую сама же и породила.

Ей нужно было зацепиться за что-то настоящее. Услышать его. Голос дома. Голос Тео.

Она заперлась в своей новой комнате — идеальной, как каталог мебельного гипермаркета. Пальцы дрогнули, прежде чем нажать на его имя в списке контактов. Иконка с его улыбающейся физиономией, сделанная на той самой прогулке с Добби, казалась теперь артефактом из другой жизни.

Гудки прозвучали мучительно долго. Она уже было представила, что он не возьмет трубку — занят, устал, просто не хочет разговаривать, — когда на том конце щелкнуло.

— Мира? — его голос был теплым, родным, но где-то в глубине, под слоем усталости, сквозила какая-то новая, отстраненная нота. — Ты как?

— Жива, — выпалила она, слишком быстро, слишком бодро, словно отчитывалась командиру. — Все в порядке. Немного потрепаны, но держимся. Готовимся к финалу, — она сделала паузу, чтобы перевести дух. — Как ты?

Он тяжело вздохнул.

— Журналисты снова осадили университет. Преподаватель по теории вероятностей намекнул, что мне стоит «взять академический отпуск, пока все не уляжется». Словно я не студент, а ходячая энциклопедия скандалов. Прокаженный, — последнее слово прозвучало глухо, почти про себя.

— Тео, прости... — ее голос дрогнул, выдав все ее попытки казаться сильной.

— Не извиняйся. Ты ни в чем не виновата, — он помолчал. — Знаешь, я иногда ловлю себя на том, что скучаю по тому времени, когда самым страшным злодеем в нашей жизни был соседский дог, который гонял Добби по утрам. Помнишь, мы с ним вели настоящую холодную войну?

Она закрыла глаза, с силой вжавшись в кресло. Представила. Их уютную квартирку. Запутанные провода от ее ноутбука и разной техники. Теплую тяжесть любимого питомца на ногах. Простую, понятную жизнь. Но картинка была размытой, как старый выцветший снимок, края которого уже начали сворачиваться.

— Как Добби? — спросила она, отчаянно пытаясь вернуть хоть каплю той былой легкости.

— В порядке, — в его голосе на миг появилась улыбка. — Спит строго на твоей стороне кровати и ворчит во сне. Наверное, ругает тебя за то, что ты его бросила.

— Я не бросала! — тут же воскликнула она, и тут же пожалела, поняв, что он пошутил.

— Знаю, знаю, — успокоил он ее. — Он по тебе скучает. И я тоже.

— И я по вам скучаю, — прошептала она, и слова прозвучали так тихо, что она не была уверена, расслышал ли он.

Он что-то говорил дальше — о своих родителях, о том, что мама смотрит все ее репортажи и плачет, о новой игре, в которую он никак не может найти времени сесть. Но она ловила только обрывки, словно сигнал вот-вот должен был прерваться. Его мир был о курсовых, дедлайнах и выборе между пастой и пюре на ужин. Ее мир — о выживании, о ярости, что пожирает тебя изнутри, о поцелуях, которые останавливают апокалипсис. Как можно было описать одно другому?

— Ты приедешь? — наконец вырвалось у нее, когда он замолчал. Она отчаянно цеплялась за эту мысль, как за единственный спасательный круг в бушующем океане. — Перед финалом? Ты обещал.

На той стороне повисла пауза. Слишком долгая. Она услышала, как он постукивает ручкой по столу — его старой нервной привычке.

— Сессия, Мира... — начал он, и ее сердце упало. — Экзамены как раз на ту неделю. И с этим академическим...

— Пересдашь, — вставила она, и в ее голосе прозвучала отчаянная, неприкрытая мольба, которую она сама ненавидела. — Пожалуйста, Тео. Мне нужно тебя видеть.

Еще одно молчание. Более мягкое.

— Я попробую, — наконец сдался он, и она почувствовала, как что-то холодное и тяжелое окончательно обосновалось у нее в груди. «Попробую». Это было новое, чужое слово в их лексиконе. Раньше он говорил «обязательно», «конечно приеду», «у нас все получится». «Попробую» — это слово было из мира сомнений.

Она понимала почему. Между ними теперь лежали не только тысячи километров, но и тяжесть увиденного поцелуя — этого публичного, чужого касания, что навсегда осталось в памяти у них обоих.

— Хорошо, — выдохнула она, пытаясь скрыть ком разочарования в горле за маской ложной, деловой бодрости. — Удачи с учебой. И передай Добби, что я его люблю. Очень.

— Передам, — сказал он. Потом добавил, уже тише: — И я тебя люблю.

Фраза прозвучала как заученная мантра из того времени, когда эти слова значили абсолютно все и не требовали никаких усилий.

— Я тебя тоже, — прошептала она в уже потухший экран, горячие слезы подступили к глазам.

Она сидела так несколько минут, чувствуя, как безликие стены этой комнаты медленно, но верно сдвигаются, угрожая раздавить ее. Воздух стал густым и тяжелым. Ей нужно было выбраться. На улицу. Сейчас же.