Игрушка брата

Глава 1. Бабочка на свет

Катя

Мама говорит, что жизнь — это череда мгновений, которые мы либо замечаем, либо пропускаем. «Вот смотри, Катюш, — сказала она однажды, помешивая борщ и косясь на меня поверх очков, — можно всю жизнь прожить и не заметить, как пахнет дождь на сирени. А можно вдохнуть раз — и навсегда запомнить». Я тогда фыркнула. Но она была права. Самые важные вещи случаются не под фанфары. Они прокрадываются в твою жизнь тихо, как утренний свет в щель между шторами. И ты даже не понимаешь, что всё изменилось, пока не становится слишком поздно.

В моём случае всё началось с того, что я проспала.

— Катя! — голос мамы пробился сквозь толщу сна, как будильник, который забыли выключить. — Катерина, вставай немедленно! Твоя каша уже трижды передумала быть съеденной и засохла насмерть!

Я перевернулась на спину и открыла глаза. Потолок в моей комнате был старый, с трещинкой в углу, которую папа обещал замазать ещё три года назад. Обещал, но не успел. Теперь эта трещинка стала чем-то вроде памятника — я смотрела на неё каждое утро и думала: «Вот так и планы. Строишь, строишь, а потом — раз, и всё».

— Встаю! — крикнула я, хотя тело протестовало. Ночью я опять засиделась над книгой — на этот раз это был томик Бродского.

Кое-как я сползла с кровати, сунула ноги в тапочки с протёртой до дыр мордой зайца (выбросить рука не поднималась, это был подарок отца на десятилетие) и поплелась на кухню, по пути бросив взгляд на комод. Там, в простой деревянной рамке, стояла фотография. Папа в военной форме, ещё молодой, улыбается во весь рот, а на плече у него — я, пятилетняя, в дурацком платье в горошек. Он всегда говорил, что это его любимый снимок.

Три года прошло. Три года, как его не стало. А я всё ещё иногда оборачиваюсь на звук шагов в коридоре, ожидая услышать его голос.

— Катя! Каша!

— Да иду я, иду!

Кухня в нашей квартире была крошечной, но Вера Алексеевна Лапина, моя мама, учительница русского языка и литературы со стажем, умудрялась творить на этих пяти квадратных метрах чудеса. Сегодня, правда, чудо слегка подгорело.

— Овсянка с корицей? — я села за стол, поджав под себя ногу, и потянулась к тарелке. — Мам, ты опять пыталась замаскировать катастрофу специями.

— Никакой катастрофы, — фыркнула мама, ставя передо мной чашку чая. — Просто у неё характер. Как у некоторых.

— Это ты на меня намекаешь?

— Я не намекаю, я констатирую, — она улыбнулась, и её лицо, тронутое тонкими морщинками вокруг глаз, стало удивительно молодым. — Кстати, ты в курсе, что сегодня начало нового семестра?

Я чуть не поперхнулась чаем.

— Что?! Мам, какое число?

— Второе сентября, Лапина. Поздравляю, ты всё пропустила, включая лето.

— Лето я не пропустила! Я работала!

— Да-да, в библиотеке, закапываясь в книжную пыль.

Я фыркнула и принялась за кашу, которая на поверку оказалась не такой уж страшной. Мама тем временем наливала себе кофе, и я заметила, что она как-то особенно тщательно одета сегодня: блузка с воротничком-стоечкой, юбка-карандаш, волосы убраны в аккуратный пучок.

— У тебя педсовет?

— Да, через час. Так что завтракай быстрее и выметайся. Универ ждать не будет.

— Универ подождёт. Он большой, ему некуда деваться.

— Ох, Катька, — мама покачала головой, но глаза её смеялись. — И в кого ты такая? Я в твои годы была ответственной, собранной...

— И поэтому вышла замуж за военного, который половину жизни провёл в гарнизонах, а вторую половину — в командировках? Очень ответственно, мам.

Она замолчала. Я тут же пожалела о своих словах — слишком резко, слишком неосторожно. Но мама только вздохнула и положила ладонь на мою руку.

— Это был лучший безответственный поступок в моей жизни, — сказала она тихо. — И ты это знаешь.

Я кивнула, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Отец погиб три года назад во время учений на полигоне. Нелепая случайность: осколок мины, оставшейся со старых времён. Ему было сорок два. Мне — шестнадцать. За три года мы с мамой научились жить вдвоём: научились не плакать по вечерам, научились шутить над тем, что раньше причиняло боль, научились быть друг за друга.

Но иногда, вот как сейчас, прошлое накатывало волной — и нужно было просто переждать.

— Ладно, — я тряхнула головой, прогоняя непрошеные мысли. — Давай быстрее на свой педсовет. А я — покорять вершины знаний.

— Это ты правильно сказала, — мама уже вернулась к своему обычному, слегка ироничному тону. — Кстати, Кать, у тебя там новый поток на втором курсе. Может, познакомишься с кем-нибудь?

— Мам!

— Что «мам»? Я просто сказала «познакомишься», а не «выйдешь замуж». Хотя...

— Всё, я ушла!

Я чмокнула её в щёку, схватила рюкзак и выскочила в коридор. В спину мне донеслось:

— Шапку надень! Ветер!

Я закатила глаза. Плюс пятнадцать на улице, какой ещё ветер? Но мамина забота — это не про погоду.

На улице и правда дуло. Сентябрь в этом году выдался капризным — то солнце жарило как в августе, то вдруг налетал холодный ветер, напоминающий, что осень уже на пороге. Я натянула на плечи старую джинсовую куртку и зашагала к автобусной остановке.

Наш дом стоял в старом районе, где панельные пятиэтажки чередовались с частными домиками, а в палисадниках до сих пор цвели флоксы и бархатцы. Я любила этот район — он был настоящим, живым, непохожим на стеклянные высотки центра. Здесь сушили бельё на верёвках, мальчишки гоняли мяч, а по вечерам пахло жареной картошкой из каждого второго окна. Здесь прошло моё детство. Здесь я знала каждый угол, каждую трещину в асфальте, каждую скамейку у подъезда.

Автобус пришёл почти сразу — старый, дребезжащий, с нарисованным на боку логотипом транспортной компании, — и я втиснулась на свободное место у окна, прижимаясь носом к стеклу. За окном проплывали знакомые улицы: булочная, где мы с папой покупали свежий хлеб по утрам; сквер, где он учил меня кататься на велосипеде; школьный двор, где я провела одиннадцать лет.