Игрушка для Кота

1

— Сёмина, не спи — замёрзнешь! — раздаётся над ухом, и мои глаза резко распахиваются.

Сколько я уже сижу у Светкиного подъезда?! Вот и рюкзак, лежащий рядом на лавке, успело припорошить снегом. Неужели и вправду задремала? Или просто задумалась? Ага. О том, что это последний раз, когда жду подругу-копушу! Лучше добираться до школы в одиночестве, чем в очередной раз потом слушать нотации учителей.

Голос, что так бесцеремонно выдёргивает меня из забытья, принадлежит однокласснику Никите Старицкому. Он нависает надо мной айсбергом в своей белой пижонской куртке, смотрит изучающе сквозь белобрысую чёлку и улыбается как-то уж слишком хитро.

— Сёма, перевод по ин-язу сделала? Дай списать.

Ааа. Теперь понятно. Фыркаю и лишь туже затягиваю шнурок капюшона, конец ноября — это вам не май месяц. Старицкий выжидающе наблюдает, похоже, не отстанет. Отвечаю едко:

— Лида Сёмина сделала, а Сёма — нет!

Раздавать клички — любимое занятие этого гада. И, самое обидное, они сразу же приклеиваются. Нет, мы со Светкой тоже частенько называем одноклассников устоявшимися прозвищами, но только между собой, а не вот так прямо в лоб. Мог бы хоть в ответ за услугу обратиться по-человечески.

— Да ладно тебе. Я же любя. Уменьшительно-ласкательно, так сказать.

— Уменьшительно с Котом своим ласкайся, — произношу, сама не понимая, с чего вдруг вспомнила Пушковского.

— Ага, то есть Костяна тебе называть Котом можно? — продолжает докапываться Старицкий. — Какие-то у тебя двойные стандарты, Лииида, не находишь?

— Ты сам его так называешь, я просто цитирую.

Достаю из кармана телефон и демонстративно утыкаюсь в экран, показывая, что разговор окончен.

— Бочкиной ты списывать даёшь, — не унимается Никита. — Хотя она заставляет тебя каждое утро морозиться на улице.

Ну вот опять. Моя подруга не Бочкина, а Бочаева. И морозиться она меня не заставляет, просто ждать у неё дома ещё хуже. Всё из-за Светкиных родителей, которые затягивают любимую пластинку с промыванием мозгов дочери: «вот Лида — отличница, а тебе бы только по клубам шататься». Будто в присутствии меня эти слова обретают особое магическое значение.

Но в чём-то Старицкий прав, сколько можно красить губы? Нажимаю на вызов и рычу в трубку:

— Бочаева, если ты сейчас же...

Договорить не успеваю. Светка кидает короткое "две сек" и отключается.

Поднимаю тяжёлый взгляд на Никиту, тот корчит физиономию "я же говорил". Вот прилип. Совсем не боится опоздать? Или всё ещё надеется на халявную домашку?

"Хрум" — раздаётся звук откусываемого яблока, и мы с Никитой синхронно поворачиваем головы. Климушкин Артём удивлённо рассматривает нас, не забывая при этом энергично жевать. Какая-то встреча одноклассников, ей-богу. Хотя неудивительно, школа буквально через дорогу, и все мы живём рядом друг с другом.

— А что это вы тут стоите? — спрашивает Артём с набитым ртом.

— Не видишь, что ли? — оживляется Старицкий. — Сёмина косплеит снеговика. Нос уже красный, почти похоже.

— Нафига? — хмурится Климушкин.

— А это, Тёмыч, большой вопрос. Примерно такой же, как… «сколько можно жрать?!» Ещё и на морозе. Смотри, на тебе уже дублёнка не сходится.

— Сам ты не сходишься! — ворчит зло Артём, правда, тут же смягчается: — Домашка по английскому есть?

— Не-а, — отвечает Никита и переводит хитрый взгляд на меня. — У Сёмы тоже нет.

— У Сёмы нет?! — глаза Климушкина лезут на лоб от удивления. Ну да, как это главная заучка класса не подготовилась?!

— Ага, — хихикает Никита. — А у Лидки — есть.

— В смысле? — Артём, окончательно запутавшись, вопросительно смотрит на меня, но я лишь раздражённо поджимаю губы.

Видимо, поняв, что в этом направлении ловить нечего, он тут же пробует зайти с другой стороны:

— А по алгебре есть?

— Слушай, Климушкин, — Никита по-дружески кладёт руку на плечо Артёму. — Просвети, какого лешего ты попёрся в физмат? Ты же нифига не шаришь ни в физике, ни в алгебре.

— Сам ты не шаришь! — скидывает его руку Артём, а после со злостью выбрасывает огрызок в сугроб, разворачивается и идёт прочь.

— Сам-сам! — передразнивает его Никита. — Сам Самыч недоделанный.

Дверь пиликает и, отворяясь, являет на свет занятное зрелище, а именно: мою подругу в довольно провокационном наряде. На ней короткий норковый полушубок, который может служить разве что предметом роскоши, но никак не зимней одеждой, способной согреть, маленькая чёрная юбка едва прикрывает стратегические места, а сапоги на высокой шпильке уместнее смотрелись бы в ночном клубе.

Свои тёмные локоны Светка так обильно закрепила лаком, что они кажутся пластмассовыми. На самом деле она, как и я, блондинка, в детстве дворовая ребятня нас даже за сестёр принимала, но прошлым летом Лика, её обожаемая двоюродная сестра и самый главный объект для подражания, сменила имидж, и Светке тут же стукнуло в голову последовать её примеру. Теперь она роковая брюнетка, правда, Ликиного столичного лоска ей это не прибавило.

Я глупо хлопаю глазами, опешив от увиденного, а Старицкий присвистывает и ехидно произносит:

— О, кто-то с ночной работы ещё не переоделся. А я-то думаю, откуда у некоторых новый айфон.

— Дряхлый, — Светка бросает на Никиту убийственный взгляд. — Во-первых, ты не можешь думать, потому что у тебя нет мозгов. А во-вторых, иди в…

Вот так у них всегда. Вражда и ненависть с самого детства. Стоило однажды наглому белобрысому мальчишке из соседнего подъезда зацепить словом не менее наглую и самоуверенную девчонку, и понеслось. А уж когда Никита сдружился с Пушковским (тот переехал в соседний дом и перевёлся в нашу школу прошлой весной), так и вовсе обнаглел: сделал Светку любимым объектом для подколок не только во дворе, но и в классе. Сто раз объясняла Бочаевой, не реагируй она так бурно, его интерес давно бы угас. Но все слова как в пустоту.

Никита уже открывает рот, чтобы продолжить перепалку, но я его опережаю: