Игрушка для Кота

25

Когда просыпаюсь, Пушковского нет рядом. За окном всё ещё темно, не разобрать, ночь или раннее утро. Сажусь и опускаю ноги с дивана, потом беру со стола свой телефон и смотрю на время. Почти семь. Нормально я так задремала.

Дверь приоткрыта, и где-то в глубине коридора слышится звук льющейся воды. Страшно. Вдруг тот пьяница ввалится в комнату, пока я одна. А ещё очень хочется в туалет, но я не решаюсь даже с места сдвинуться.

Вскоре замечаю среди канцелярских принадлежностей ножницы, хватаю их и держу на изготовку. Звук воды затихает и раздаёт протяжный скрип несмазанных петель. Кусаю губы, пока слушаю звук приближающихся шагов.

Дверь распахивается шире и в проёме появляется Пушковский, мокрый, что с волос буквально капает на голый торс, а после и на пол. Сначала он хмурится от представленной ему картины, а потом, хромая, подходит ко мне и осторожно забирает «оружие».

Поднимаюсь на ноги, и, пряча глаза, говорю:

— Мне нужно… — киваю в сторону коридора.

— Иди, я покараулю.

К счастью, совмещённый санузел совсем рядом, и простенький крючок, чтобы закрыться, в нём имеется. Обшарпано там, правда, как в фильме ужасов, но мне уже не до жиру.

Когда выхожу, Кот всё так же стоит в проёме комнаты, только уже относительно сухой и в футболке.

— Держи, — протягивает он мне полотенце.

Принимаю с благодарностью, к грязной тряпке, висящей у раковины, я даже дотрагиваться не стала.

— Вот поэтому, — холодно произносит Кот, закрывая за нами дверь комнаты на шпингалет, — я и готов убить Ника. Тебе здесь не место!

— А тебе? — отвечаю с вызовом. — Тебе здесь место?

— У меня нет выбора.

— У тебя есть дом! Родители, которые с ума сходят от беспокойства, мама…

— Закрыли тему! — обрывает он грубо.

Отворачиваюсь к окну и обхватываю себя руками. Молчим. Потом я всё же решаюсь нарушить тишину:

— Ложись, посмотрю рану, — снова поворачиваюсь к нему лицом.

— Уже посмотрел.

— И?

— Терпимо.

— Давай обработаю, — тянусь к лекарствам.

— Сам обработаю.

Беру флакон и верчу его в руках. А потом с силой опускаю на столешницу, не справляясь со вспышкой гнева.

— И всё-таки объясни мне, — произношу со злостью. — Какая жесть должна произойти, чтобы добровольно сбежать из дома и поселиться здесь?! Тебя били? Унижали? Или что?!

— Ты знаешь, — цедит сквозь зубы Пушковский.

А я… я смотрю на него и не могу понять.

— Серьёзно? Только из-за того, что твой отец тебе неродной?

— Они врали мне. Скрывали годами.

— Но в итоге ведь сказали?

— Нифига! В том-то и дело, я сам узнал. Случайно.

— Господи! Но это же такая ерунда! — почти смеюсь я. — Они просто не хотели делать тебе больно.

— Тебе не понять.

— Ты прав. Мне не понять. Не понять, как можно не замечать очевидного. Твой отец… Он же любит тебя. Может, больше, чем любил бы родного сына. Да это видно даже мне, постороннему человеку. Не ДНК определяет, кто настоящий, а кто нет. Понимаешь?

— А кто же? — складывает Кот руки на груди.

— Ты сам. И больше никто, — опираюсь бёдрами о стол и нервно тру переносицу пальцами. — Знаешь, где сейчас мой папочка? В другой стране с новой семьёй. И ни ответа, ни привета. Заметь, родной по крови отец. Ему даже неинтересно, на что мы с мамой живём. Чёрт, если бы он был рядом, не случилась бы вся эта дичь с Рудневым. И в обиду он бы меня не дал. А теперь… за меня даже вступиться некому.

Громко шмыгаю носом, и только сейчас понимаю, что снова реву.

— Есть… кому, — Пушковский подходит вплотную и притягивает меня к своей груди.

А я понимаю, что от этого его жеста расклеиваюсь ещё сильнее. Обида на отца, которую я давила в себе больше года, прорывается словно лавина. Да, чёрт возьми, мне жалко себя. Такая я эгоистка. Хочу, чтобы всё было, как раньше. Хочу счастливую семью и беззаботную жизнь. И от понимания, что этого больше не будет, хочется выть в голос. А Кот… он добровольно влезает в это дерьмо. Из-за грёбаной принципиальности рвёт отношения с самими дорогими людьми.

Пушковский гладит меня по волосам и шепчет успокаивающее:

— Ш-ш-ш, всё будет хорошо.

Не знаю, сколько времени провожу в его объятьях, но постепенно истерика отступает.

— Вернись домой, — прошу всё ещё дрожащим голосом.

— Всё сложно, — тихо произносит Кот в ответ. — Не только из-за вранья. Нам с отцом трудно рядом друг с другом.

— Ты хотя бы пытался?

— Да. Уже с полгода как. Татуировка просто стала последней каплей.

— Ты набил её назло, а отец не сдержался?

— Типа того.

Делаю глубокий вдох и отстраняюсь.

— Теперь вы оба остыли и многое поняли. Можно попробовать ещё раз.

— Возможно, ты права, — произносит Пушковский, а потом вдруг начинает кривить губы, пытаясь скрыть улыбку.

— Что? — не выдерживаю я.

— Ты теперь похожа на панду.

Блин, точно, ресницы же были подкрашены.

— Чёрт, нужно умыться.

— Пошли, — Кот тянет меня в коридор. — Не бойся. Дядьку Жеку даже если захочешь, не поднимешь в это время, а вот днём или вечером… Короче, забудь сюда дорогу навсегда.

Не спорю. Просто молча захожу в ванную и привожу себя в порядок. Благо тушь у меня нестойкая, легко смывается водой с мылом.

Потом Кот уходит на кухню и возвращается оттуда с двумя кружками кипятка.

Из тумбы стола достаёт пакетированный чай, хлеб и банку малинового джема.

— Чем богаты, — говорит извиняющим тоном. — Всю мало-мальски нормальную еду дядь Жека тырит на закусь. А вчера ещё и лампочку, гад, свистнул.

Снова хочется завести разговор о том, что жить в таких условиях невозможно, но я вовремя давлю в себе этот порыв.

— Ничего, — произношу в итоге. — Я люблю бутерброды с вареньем на завтрак.

Какое-то время жуём молча, а потом на столе внезапно вибрирует мой телефон. От неожиданности я так резко опускаю кружку, что немного чая выплёскивается наружу.