Игрушка для Мансура

Глава 1. Ставка на породистый трофей

Карты падают на сукно с таким сухим щелчком, будто сами выносят ему приговор. Я даже не смотрю на свои — зачем? Я и так вижу, как у Армана внутри всё уже сгорело. Он тянется к фишкам, пальцы дрожат, будто электричество по ним пускают. Смешно. Эта картинка действительно забавляет.

— Ставь уже, блять, — рявкаю, не скрывая скуки. Мне эта комедия уже надоела. Он ставит. Сливает. Опять ставит, уже меньше, уже дёргано, уже с этой жалкой надеждой, что удача вдруг повернётся к нему лицом. Да она от него ещё час назад отвернулась.

Арман — ёбанный неудачник, который вообще не умеет вовремя затормозить. В ту ночь в закрытом зале он слил всё: бабло, тачки, свои паршивые акции, которые когда-то считал вершиной успеха. Сидел напротив, трясся, как загнанная шавка, и всё ещё корчил из себя крутого, будто тут вообще есть хоть какой-то шанс. Когда этот придурок начал потеть, заикаться и смотреть на меня, как щенок, которому вот-вот дадут пинка, я не стал тянуть. Вывалил ему последний шанс прямо в лицо, как плевок, чтобы он точно понял, что это не подарок, а издевательство. Ставка — его дочурка, Ясмин. Пусть хоть сейчас поймёт, что всё, доигрался.

Я видел её на фотках: породистая сучка, гордая, с этим взглядом, будто весь мир у неё в долгу и обязан ей поклоняться. Прямо то, что надо для моей коллекции. Этот кусок дерьма сомневался ровно секунду, буквально миг, когда в башке у него жадность с остатками совести сцепились в глупой драке. А потом кивнул. И проиграл.

Сгребаю карты со стола, швыряю их в сторону. Всё, игра закончена. Смотрю на него и усмехаюсь:

— Ну вот и всё, Арман. Ты только что слил самое дорогое, что у тебя было. И знаешь, что самое смешное? Ты даже не представляешь, во что вписался. Теперь эта фифа будет сидеть в моём доме, отрезанная от всего, что ей было дорого. И плевать я хотел на её чувства, на её гордость, на то, как она там сжимает кулаки и глотает слёзы. Она мой законный приз, и я выжму из этого трофея всё до капли.

Смотрю на него, как на дерьмо и добавляю:

— Вечером. Я заеду и заберу свой приз.

Оставляю этого неудачника одного со своим проигрышем. Сам я остаюсь в максимальном выигрыше, блять, такая деваха теперь моя.

Подъезжаю к дому Армана. Чёрная тачка влетает в ворота так, будто сама хочет снести эту показушную роскошь к чертям. Охрана распахивает двери, аж петли скрипят от усердия. Вхожу без приглашения, даже не сбавляя шага, тут не гости, тут хозяева заходят. Этот слизняк Арман уже ждёт в холле, трясётся, как на электрическом стуле. Лепечет про «ещё один день», про «последнее прощание с дочерью», будто эти сопли могут что-то изменить. Жалок до тошноты. Отвожу взгляд, не хочу даже секунды тратить на его нытьё.

И тут вижу её — Ясмин. Стоит в тени лестницы: бледная, прямая, как струна, будто если хоть чуть прогнётся, то сломается. В её глазах не слёзы, а раскалённое презрение. Не ко мне, а к отцу. И это цепляет. Настоящая порода: даже сейчас, когда земля уходит из‑под ног, не скулит, не падает в ноги. Идеальный трофей. Арман пытается схватить меня за рукав, пальцы скользят, как у утопающего. Умоляет, голос срывается на визг. Резко выдергиваю руку так, что он отшатывается, будто я его ударил. Достаю долговую расписку, бумагу, которая весит больше всех его слов. Швыряю прямо в его потную физиономию, пусть почувствует, как бумага бьёт больнее кулака.

— Срок вышел в ту секунду, когда ты вскрыл карты, придурок, — рычу, даже не стараясь быть тише. Голос звенит по холлу, как по пустой клетке. — Ты сам всё подписал. Своей рукой. Своим страхом. Своей жадностью.

Арман сползает по стене, рыдает, бормочет что‑то про судьбу и проклятия. Смешно. Он сам себя проклял в тот момент, когда сел за мой стол. Ясмин даже не смотрит на него. Ни капли жалости. Только эта стальная прямая спина и взгляд, в котором сейчас столько ненависти, что ею можно резать стекло. Подхожу к ней вплотную, она не отстраняется, лишь крепче сжимает челюсти, будто зубами держит себя, чтобы не сорваться. Хватаю её за локоть, а кожа ледяная, но под этой лихорадочной дрожью чувствуется напряжение, как у натянутой струны. Такая утончённая, аж в штанах становится тесно от мысли, что она может вытворять на мне.

— Теперь твой дом моё поместье, — бросаю ей прямо в лицо, чтобы каждое слово въелось под кожу. — Там ты узнаешь, что значит принадлежать тому, кто не знает слова «нет».

Веду её к выходу мимо этого раздавленного, хнычущего куска прошлого. Семейные узы? Разорваны в ту секунду, когда он поставил её на кон. Она больше не наследница, не дочь, не чьё‑то сокровище. Теперь она моя законная добыча. Заталкиваю её в машину грубо, так, чтобы она поняла: выбора нет. Блокирую двери с этим тихим, окончательным щелчком. Смотрю на неё, а она не отводит глаз, даже сейчас бросает мне этот молчаливый вызов. Почти улыбаюсь. Охота завершена. Начинается долгий путь в её новый персональный ад. И я собираюсь насладиться каждой секундой этого пути.

Машина срывается с места так, словно хочет разорвать асфальт в клочья. Ясмин вжимается в дверь, надеется сквозь неё провалиться, стать невидимкой, сбежать от всего этого кошмара. Забавно. Пусть жмётся. От меня не спрячешься. Тишина в салоне давит, но не на меня, а на эту куколку. Она давит ей на виски, заставляет сжимать пальцы в кулаки, пока ногти не врезаются в ладони. И эта тишина мне нравится даже больше криков. В ней слышно, как ломается её гордость.

Я не тороплюсь. Тяну паузу, смакую.

Потом начинаю говорить ровно, почти лениво, будто пересказываю скучный отчёт, а не рушу чью‑то жизнь. Это моё самое любимое.

— Знаешь, что самое мерзкое в твоём папаше? — усмехаюсь, не отрывая взгляда от дороги, будто эти детали вообще не стоят моего внимания. — То, как он потел в том зале. Реально потел, как загнанная лошадь. Капли стекали по вискам, рубашка прилипла к спине.

Продолжаю, нарочно подбирая слова, чтобы каждое било точно в цель:

— А руки у него тряслись так, что он едва ручку держал, когда расписку подписывал. Боялся даже слово лишнее сказать, думая, что я в любой момент мог передумать и просто вышвырнуть его на улицу без штанов. И знаешь, что смешнее всего? Он даже не пытался торговаться за твою свободу. Ни слова. Ты для него была просто ещё одной ставкой. Вроде фишки, которую не жалко скинуть, если карта не идёт. Смешно, правда?