Игры двойников

18. Странности бытия

Борский вызвал робота и пошел за образцами покрытия, а я устроился за пультом. Модуль имел регдондитовую изоляцию, и вся земная автоматика работала в нем хорошо, но сосредоточиться в зале, который был и столовой, и пультовой, и временным складом, было невозможно.

Вокруг бегали люди, под окном свистели и пыхтели паровые роботы. Десантники превратили модуль в нечто среднее между складом оружия и таможенным терминалом космопорта. Бывший знаменосец Симаков закатывал ящики с «Центурионами» в комнату за столовой, которая была немногим больше каюты второго класса на пассажирском звездолете.

- Слушайте, так жить нельзя! - затолкав в угол очередной ящик, сообщил он. - Сюда еще оружейную стойку надо ставить, а самим спать где?

- Врешь ты все, - бурчал крупнокалиберный Брачич, заталкивая на полку еще один ящик – кажется, с тирококсовыми зарядами для базук. – Уместимся, и не так умещались.

- Кто бы сомневался! – завопил прямо у меня над ухом веснушчатый Патрик, выталкивая в двери старый кухонный синтезатор. – Вот у нас на Миранде была теснота, это вообще! В модуле перегородки пришлось разбирать, чтобы не мешали. Один парень вообще спал в ящике! А один раз такое было! К нему вечером пришла девчонка-связистка, он свой «Центурион» вытащил, двигатель включил и у двери в коридоре поставил, ну вообще! Они с девчонкой в ящике, «Центурион» у входа, а по коридору полковник идет и говорит…

- Врешь ты все! – Брачич забрал у Патрика синтезатор и вытолкал сослуживца за дверь. – Я сам этот «Центурион» в коридоре ставил, а девчонки никакой не там было, да и тебя тоже! - прогремел он у меня над самым ухом.

- Ну ты вообще, уже и рассказать не даешь! – Патрик исчез в дверях, но тут же вернулся, катя перед собой новый синтезатор, снял с него крышку и с грохотом уронил на пол. По моему миражу забегали черные молнии помех.

- Давайте концентраты, готовить будем!

- Тихо! - не выдержал я.

- Уже и поговорить нельзя, вообще!

Патрик уселся перед кухонным синтезатором, натянул на голову биоволновую дугу и принялся что-то вписывать в его память. Интересно, он в самом деле умеет готовить или вставляет стандартные программы хлеба и колбасы?

Хватит! Надо, наконец, посмотреть чертежи и понять, что делать. Нина никогда не была аккуратисткой в жизни, но чертежи держала в идеальном порядке. Наш проект, который я помнил едва ли не наизусть, открылся сразу. Расчеты, реальные нагрузки, давление растительного слоя, плотность воды, изменения в течение витанских суток - все было хорошо знакомо.

А где новые? Странностей вокруг строительства платформы накопилось столько, что я не удивился бы, если бы новые чертежи пропали бесследно. И зачем Нине нужно было непригодное для посадки покрытие? Если она хотела сорвать пуск энергостанции, то зачем такое странное средство – порча покрытия? Неестественно как-то. Если уж портить, то саму станцию, когда она сядет. А зачем ей вообще срывать пуск?

Нет, скорее всего, это просто болезнь, и в новых чертежах нет смысла! Но есть ли они в памяти пульта? По экрану поплыла переписка с руководством, данные испытаний пробной платформы на Вите, но об изменениях в покрытии не было ни слова.

- Чертежи в мусоре, я даже восстановить их не смог – на прежнем месте сами собой уничтожаются, - услышал я над ухом голос Борского. Он поискал в мусорных папках, и в мираже немедленно показалось объемное изображение покрытия. Но почему Нина не уничтожила их сразу? Если она не хотела их сохранять, зачем оставлять в мусоре? Что здесь диктовала ее болезнь, а что хотела сделать она сама?

Изображение оказалось крупное, но очень мутное и с расплывчатыми надписями. Впечатление было такое, что тот, кто давал программе мысленные команды, не мог сосредоточиться, но не пользовался стандартными программами черчения. Почему? И откуда такая формула для материала покрытия? Звезды великие, что за чушь! Раньше Нина не пропустила бы такое ни в одном проекте, а теперь сделала это сама! В памяти моего чипа еще сохранилась запись измерений, которую перекинул мне Борский. Я сбросил ее в пульт, вывел в другой мираж, и она полностью совпала с мутным чертежом.

- Я этого даже не видел, - сказал Борский за моим плечом. – А она сама все вписала в память роботов.

Но почему изображение такое мутное? Я вызвал чертежную программу, дал несколько мысленных команд, и в мираже появились четкие линии чертежа. Борский начал листать расчеты, такие же мутные, и только один был напечатан совершенно четко.

- Это мой, – вздохнул Борский. – Вчера считал, сколько надо композита, чтобы все исправить.

Но исправить не успел или не смог, а почему не просил помощи? Конечно, Борский не ябедник, и от одного подозрения в доносительстве мог впасть в ярость, но это же форс-мажор!

- А в «Энергосектор» вы сообщать не пробовали? - осторожно начал я.

- Вчера утром написал докладную, а она не уходит, Нина ко всему прочему еще и связь заблокировала. Я полдня возился со взломом ее блокировок. Отослал только сегодня ночью.

А мне об этой докладной никто ни звука! Кем, в конце концов, меня считает Балиани? Говорящим роботом?

Со стороны кухонного синтезатора послышались веселые крики, потянуло свежим кофе и чем-то сытным в масле. Похоже, Патрик действительно умел готовить. Есть захотелось так, что я не мог сосредоточиться. В голове метались беспорядочные мысли. Что за болезнь поразила Нину? Почему она пробыла несколько суток в лесу? Конечно, витанский день тянется две стандартных недели, и больной человек может сбиться со счета. А часы в микрокомпе или в любом приборе? В лесу, за несколько километров от колодца они должны работать!