Игры двойников

23. Буйство жизни

Мы пошли тем же путем, каким возвращались долонаны. Едва заметная тропа шла между красными стволами, постепенно поднимаясь вверх от берега колодца. Мой «Берсерк» немедленно стал красно-розовым, отражая хамелеоновой поверхностью лес перьев. Солнце пробивалось между пышными розовыми вершинами, в зеленоватом витанском небе развевались роскошными знаменами фламбойяны. Насколько я знал, они могли получать энергию только в виде света, и сейчас у них было нечто вроде обеда или зарядки аккумуляторов. Когда через десять стандартных суток витанский день закончится, им придется больше двух земных недель жить за счет накопленных запасов. Кстати, как насчет запасов? Мы шли в лес ненадолго, поэтому на каждого из нас приходилось по паре сухих пайков в карманах экзоскелетов и литра по полтора питьевой воды в плоских бутылках – по технике безопасности без воды идти в лес на Вите было нельзя. Конечно, из стволов темно-красных перьев можно было добыть сок, в основном состоящий из пресной воды, но из-за кислотных примесей этот сок можно было пить только в крайнем случае и не больше литра в сутки.

Окулумы вились вокруг нас, как мухи, с той только разницей, что самая мелкая из этих мух была размером с мою голову, а большие соперничали размерами с Сигемоном. Сам Сигемон при их приближении немедленно втягивал ласты и катился по тропинке, как гигантский мохнатый шар – терпеть присутствие переменного электрического поля долонану было тяжело. Очередной гигантский глаз с шевелящимися снизу щупальцами остановился надо мной. Щупальца извивались прямо перед моим лицом, будто примериваясь схватить, но я помахал руками, и окулум улетел.

Под ногами переливались и пружинили полиморфы, слой опавших перьев становился все толще, скрывая их зеленые горбы. Витанский лес был тихим – ни криков зверей, ни голосов птиц, только шум перьев под ветром и шорох наших шагов.

Перья свешивали ветки с шевелящимися краями почти к самой тропе. Насколько я знал, эти края были чувствительны к теплу и движению. Я не доверял им так же, как и мерцающим гладенцам и малоподвижным мозговикам. Но с другой стороны, что они могли нам сделать? Флора и фауна Виты мало отличались друг от друга и были одинаково бестолковы – биополе две десятых бионта, чуть больше, чем у дождевого червяка с Земли – сообразительности у этой публики хватало только на то, чтобы есть, убегать и размножаться. Сплошные безусловные рефлексы, как говорит Григорьев, однако чего ждать от этих рефлексов, я не знал. Наэлектризованная углеродная жизнь за двадцать лет была изучена мало.

Стоп! А это что? Большой полиморф вздулся, выставив свой зеленый горб из тропы. Из зарослей выскользнул крупный гладенец, вытянулся вдоль полиморфа и забил хвостом, захватывая присоской его конец и вжимаясь в толстую шкуру. Полиморф обхватывал складками кожи коричневое бьющееся тело, принимая его форму. Повеяло теплом, сладким запахом, и вот уже оба существа, свернувшись в клубок, покатились по тропе в золотистом сиянии. Вскоре сияние исчезло, и на тропинке перед нами вытянулись два одинаковых бархатных гладенца со светлыми животами и открытыми присосками. Захватывая присосками труху и мелкие мозговики, они дружно начали кормиться.

- Тьфу, проглоты! – с чувством плюнул Брачич. – Это же надо!

- Настоящее чудо природы! - зашевелил рожками Сигемон, приоткрыв рот от восхищения.

Я промолчал. Для меня это было таким же чудом, как рождение долонана из почки на родительском теле, существенной разницы я не видел. Впрочем, рождение фламбойяна из гладенца мне понравилось больше.

- И что, все эти проглоты из полиморфов делаются? - недовольно спросил Брачич. Я принялся объяснять, вспоминая рассказ Подгорецкого и миражи справочника, про две линии размножения, про гладенцов, получающихся из полиморфов и мозговиков, и про другие превращения более простых существ в более сложные по находящимся рядом образцам.

- А если рядом человек? – поинтересовался Сигемон. Я задумался. Скорее всего, человек из витанского существа не получится – слишком отличается генетическая формула. Углеродная база, конечно, та же, но у всех существ Виты биополе ничтожно, зато электрическое поле огромное.

- Нет, - сказал я. – Человек вряд ли получится, да и долонан тоже.

- Ну и слава великим звездам! – благочестиво одобрил Брачич.

Обогнув гладенцов, мы двинулись по склону горы, выросшей над мембраной там, где с морского дна поднималась горная цепь. Километрах в двух от нашего колодца на рукаве моего «Берсерка» загорелся зеленый огонек, а над рукавом у Брачича мелькнул мираж локатора с картой. Отлично! Действие электрического поля колодца кончилось, мы возвращались к цивилизованному образу жизни.

Брачич немедленно включил оба двигателя «Центуриона» и помчался впереди всех. Сигемон успокоился, бодро распрямил рожки, зацепил оружие за петли на боках, выставил ласты и резво покатился следом. Итак, с чего же начать мое собственное расследование? Как понять, что произошло с Ниной? Пожалуй, начну с того места, где в первый раз Нина сделала запись миража. Я запустил единственный двигатель «Берсерка» на полную мощность и поднял мираж над рукавом, на ходу сравнивая съемки Нины с окружающими видами. Ага, вот совпадение! Зеленоватая, покрытая трещинами, каменная горка в мутном мираже была точь-в-точь похожа на ту, которую я видел справа от себя.

- Сигемон, вы видели вчера в лесу Нину? - спросил я, догнав долонана. Он остановился и скрутил в кольцо рожки, как будто его что-то раздражало.

- Ту, которая была больна и погибла? Вон там, - наконец махнул он двумя ластами, одним влево, другим вперед. Тем не менее я махнул Брачичу, и мы повернули под сорок пять градусов к тропинке. Похоже, Сигемон имел в виду именно это направление. После спокойного путешествия в глубине леса он неожиданно начал нервничать – крутил всеми рожками, будто искал что-то, сворачивал рожки-глаза, резко останавливался посреди тропы. Это напоминало то, как он боролся с собой в полете, когда чувствовал регдондит.