Игры сводных

Глава 1. Хищница в овечьей шкуре

Автобус трясло так, будто он решил вытрясти из меня все московские пыльцы. За окном мелькали берёзы с ободранной корой и бесконечные поля, где трава уже начала желтеть от июльского зноя. Я сидела у окна, сжимая в кармане джинсов телефон с почти севшей батареей, и чувствовала, как с каждой минутой приближения к деревне внутри меня затягивается узел. Тот самый узел, который мать завязала своими восторженными голосовыми сообщениями: «Диночка, у нас такие новости! Ты только не пугайся, но теперь нас четверо».

Четверо. Раньше было двое. Мама и я. А потом мама встретила в сельпо какого-то мужика с руками, пропахшими соляркой, и всё покатилось под откос.

Автобус остановился на разбитой асфальтовой площадке у магазина «Продукты». Я вышла, вдохнула воздух, смешанный с коровьим навозом и цветущей липой, и закашлялась. Деревня встретила меня тем же, чем всегда, тишиной, которая давит на уши, и запахом свободы, который на поверку оказывается просто запахом запустения.

Дом матери стоял в конце улицы, крашенный синей краской, которая облезла ещё при царе Горохе. Калитка скрипнула, как старушечьи суставы. Я вошла во двор и увидела их сразу — мужика с бочкообразной грудью и парня, который сидел на крыльце с сигаретой в зубах.

— А вот и наша студенточка! — мужик поднялся со скамейки, разминая колени. Его звали Валерий Петрович, но материн голос называл его «Валера», причём с таким придыханием, что меня тошнило. Он протянул руку, широкую ладонь с жёлтыми мозолями. — Рады, рады! Проходи, Дина.

Я пожала его ладонь кончиками пальцев, будто трогала дохлую мышь. Парень на крыльце не встал. Он просто поднял глаза, и в этот момент я почувствовала себя голой.

Его взгляд не был наглым в привычном смысле. Он был изучающим. Как у кота, который разглядывает мышку не потому, что голоден, а потому что ему скучно и он хочет посмотреть, как мышка будет дёргаться. Пару секунд он смотрел мне в лицо, потом скользнул по шее, по вырезу футболки, которая на мне, блин, сидит как на вешалке! — и задержался на джинсах.

— Это Кирилл, — сказал Валерий Петрович. — Мой сын. Так что вы теперь… ну, будем считать, родственники.

Кирилл кивнул и выпустил струйку дыма в сторону моих кроссовок.

— Здрасьте, — сказал он. Голос низкий, чуть хрипловатый. Лет ему было, наверное, двадцать или двадцать один. Тёмные волосы, небритая щетина, футболка с «Металликой», которая обтягивала плечи так, что становилось понятно, что он ходит в какую-то качалку или просто таскает мешки с удобрениями.

— Привет, — ответила я и тут же пожалела, потому что мой голос прозвучал как писк.

Мать выбежала на крыльцо, вся в муке, с вымазанными руками. Обняла меня, затискала, запричитала. Я вдыхала её запах. Дрожжи, пирожки и дешёвая туалетная вода. Я чувствовала, как внутри всё сжимается от жалости к себе. И к ней тоже. Потому что она была счастлива. По-настоящему, глупо, по-бабьи счастлива, и этот счастливый блеск в глазах говорил мне: «Мне плевать, что ты думаешь, дочка. Я хочу трахаться с этим Валерием, и мне насрать на твои московские загоны».

— Я переставила твои вещи в комнату, — мать говорила быстро, захлёбываясь словами. — Там теперь две кровати, вы с Кириллом как раз поместитесь. Он парень не шумный, тебе не помешает.

Вот тут узел затянулся окончательно.

— Что значит — мы с Кириллом? — спросила я. Мать уже ушла на кухню, где подгорали пирожки. Кирилл докурил и бросил бычок под ноги. Валерий Петрович куда-то исчез, то ли в гараж, то ли в сортир.

Кирилл пожал плечами.

— Твоя мать решила. Говорит, свободная комната только одна. Остальные завалены барахлом. Я, честно говоря, был не в восторге. Но привыкнешь.

— Я не собираюсь привыкать, — сказала я.

Он усмехнулся. Усмешка у него была кривая, как забор этой долбаной деревни.

— Посмотрим.

Комната оказалась моей бывшей детской. Обои с медвежатами, которые мать так и не переклеила. Полка с моими старыми книжками, на которой жила Донцова, какой-то любовный роман, найденный в школьной библиотеке, и «Над пропастью во ржи», которую я так и не дочитала. А теперь на месте моего старого дивана стояли две узкие койки, на одной из которых лежал чужой рюкзак, валялись носки и пачка чипсов.

Моя койка оказалась у окна. Я бросила на неё рюкзак, села и уставилась в стену. За стеной гремел чайник. Мать пела что-то из Ларисы Долиной. Валерий Петрович выругался в гараже, наверное, уронил гаечный ключ на палец.

Кирилл вошёл через минуту, стянул футболку и остался в одних трениках.

Я отвела взгляд, но краем глаза всё равно увидела его торс. Не накачанный, как у бодибилдеров, а какой-то… рабочий. Мышцы не для понтов, а для дела. И ещё дорожка тёмных волос от пупка вниз, скрывающаяся за резинкой.

— Стесняешься? — спросил он, не поворачиваясь.

— Нет, — соврала я. — Просто не хочу на тебя смотреть.

— И правильно. Бабам на меня смотреть вредно.

Он лёг на свою кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. И в этот момент я почувствовала на себе его взгляд снова. Не прямой, а боковой, через прищуренные веки. Он не пялился открыто, но я чувствовала каждым позвонком: он меня разглядывает. Мои ноги в джинсах, мою шею, то, как волосы падают на лицо.

Мне это не понравилось.

Но вот что странно, «не понравилось» было только наполовину правдой. Вторая половина, та, которую я прятала от себя самой, она… чесалась. Где-то внизу живота. Потому что никто никогда так на меня не смотрел. В Москве парни из универа практически все одинаковые. Вежливые, правильные, боятся лишний раз дотронуться. А этот чисто деревенский, неотёсанный, с руками, которые пахнут железом. Он смотрел так, будто уже раздел меня, и всё, что мне оставалось — это либо ударить его по лицу, либо…

Первый вечер прошёл в молчании. За ужином мать говорила без остановки, Валерий Петрович поддакивал, Кирилл молча хлебал суп, а я сидела и втыкала вилку в картошку, представляя, что это глаз Кирилла. Или Валерия. Ай, не важно.