Их нежеланная

ПРОЛОГ: «Последний вдох»

Дождь в Москве в ноябре — это не погода, это диагноз. Я стою на остановке возле Нагатинской, и вода стекает с дырявого козырька мне точно за шиворот, потому что Вселенная обладает садистским чувством юмора и никогда не упускает шанса его продемонстрировать. Телефон пиликает в кармане мокрой куртки — заказчик, кто же ещё, потому что больше мне никто не пишет, кроме рассылки от «Пятёрочки»: сорок семь страниц юридического немецкого, к утру. Это примерно столько же удовольствия, сколько корневой канал без анестезии, только дольше и без обезболивающего. Я отвечаю «сделаю», потому что аренда за однушку сама себя не заплатит, а кошка ест корм, который стоит так, будто в него подмешивают молотые бриллианты.

Маршрутка подъезжает, забрызгивая мне ноги. Я забираюсь внутрь, притискиваюсь к запотевшему стеклу и думаю о том, что переводчик-фрилансер — это человек, который свободно говорит на четырёх языках и при этом ни с кем не разговаривает. Русский, английский, французский, испанский и немного немецкого — потому что немецкий всем нужен, а любить его совершенно невозможно. Четыре языка, ноль близких людей, рыжая толстая кошка по имени Сарделька, которая встречает меня у двери взглядом, от которого хочется извиниться за сам факт своего существования.

Мне двадцать семь. Самое яркое событие прошлой недели — скидка на кошачий корм. Последний раз меня обнимал Лёша, полтора года назад, перед расставанием. Сказал тогда — Мира, ты хорошая, но с тобой как с кактусом, не знаешь, с какой стороны подойти. Я не обиделась. Он был прав. Кактус — колючий, засухоустойчивый и совершенно непригодный для совместного проживания. Детдом научил меня двум вещам: выживать и не привязываться. Первое пригодилось, второе я выучила слишком хорошо.

Я кормлю Сардельку, ставлю чайник, открываю ноутбук и перевожу до двух ночи, пока немецкие юридические обороты не сливаются в неразборчивую кашу. Кто в здравом уме составляет слово из двадцати трёх букв? В два пятнадцать отправляю файл, в два шестнадцать падаю в кровать, в два семнадцать Сарделька устраивается мне на голову, и я слишком устала, чтобы её скинуть.

Утром — снова маршрутка, на этот раз к заказчику, который хочет обсудить нюансы лично. Нюансы — это когда человек не хочет платить полную сумму, но хочет, чтобы ты улыбалась, пока он торгуется. Я улыбаюсь, соглашаюсь на минус десять процентов, выхожу из офиса в четыре. Снова дождь. Москва, ноябрь, дежавю.

Я перехожу дорогу на зелёный, уткнувшись в телефон — новый заказ, опять немецкий, господи, за что — и сначала слышу звук. Не визг тормозов, а гудок: долгий, оглушающий, такой, от которого всё тело сжимается в точку. Я поднимаю глаза и вижу фуру — огромную, мокрую, летящую на красный. Лицо водителя за стеклом — белое, с открытым ртом. Он давит на тормоз, но асфальт мокрый, и многотонная махина скользит, и скользит, и скользит, и я не успеваю даже испугаться. Гудок. Свет. Удар. И темнота.

Но не тишина. Что-то тянет. Четыре присутствия, как четыре магнита, а я — металлическая стружка, которую тащит сквозь пустоту к ним. Первое — лёд, чистый и обжигающий. Второе — яростный жар, пожар, от которого хочется отдёрнуться, но нечем. Третье — тьма, глубокая, как океан ночью, и в ней кто-то смотрит на меня. Четвёртое — тёплый золотой свет, и он единственный не тянет, а зовёт. Четыре сердцебиения, каждое своё, но все — ко мне. Золотое густое тепло обволакивает, и четыре нити тянут, тянут, тянут, и я падаю — не вниз, не вверх, а внутрь. Вспышка, как будто четыре молнии ударили в одну точку. И эта точка — я.

Я умерла. Почему я всё ещё чувствую?