Илиата. Повесть первая

Висмут

- Висмут это, - прогудел кузнец, утирая руки после сытных пирогов: Илиата знала, как к хмурному брату подходить, потому заранее его любимых и напекла, угощая, да вопросами донимая.

- Только металл этот хрупок, мало пригож для оружия, да и в бронь больше для красоты идëт, чем пользы, - Алит потëр шею, почесал лохматую бороду, да и пожал плечами, - тебе коль конкретнее надо, к ювелиру иди. Или алхиму. Кто-нибудь из них, я уверен, с такими работал и знает поболе. Если всë у тебя, иди. Мне пора меха раздувать, скоро сырец привезут.

Женщина попрощалась и, получив вслед благодарность за пироги, отправилась в путь. Ювелир с алхимиком пока ей мало пригодны, что хотела узнать она уже получила, потому поспешила сразу домой.

Сегодня булочную она не откроет, заготовками займëтся, да порядками. Те, кто еë выпечку любят, те знают - коль с утра ставни закрыты - только следующим днëм беги за горяченьким.

Идëт и всë думает о воришке своëм. Женское серце ей шепчет тихонько: да и нехай с ними, с монетами - она с других соберëт; а пироги пусть таскает, зато сытый будет. Следом голова, опыта-то собравшая, отвечает, что негоже воровство поощрять. Пусть знает цену, иль не попадается больше, или в место другое идëт.

Отвлеклась Илиата от раздумий своих, из квартала ремесленного к площади вышла, как слышит вой в стороне. Смотрит, а там соседушка дальняя слезами заходится. Рядом с ней стража, толпа пятëричная, вокруг стоят, головами качают - знать случилось чего.

Приблизилась булочница, да у дальнего зеваки тихонько спросила.

- Стащили пожитки еë. Говорит, всë вынесли, даже тряпками старыми не побрезговали. И ни следа, ни духа, как само сквозь землю ушло. И, считай, не впервой уже. Но до того что тащили - всë по мелочи. А тут? Целый дом обнесли.

Поморщился зевака, да дальше пошëл. И сама Илиата задерживаться не стала, но у стражи всë равно подспросила:

- Много ворья-то?

Усатый кольчугою звякнул, к ней повернувшись, и, признав пекарушку, хмуро ответил:

- Знали бы! То ли с десяток их, то ли один. Поди разбери, когда и разбираться-то не с чем... - вздохнул, шлем поправил, добавил, - проверяй все двери, окна и дымоходы, хлебница. И к тебе навалиться могут, за хорошеньким-то.

Женщина покивала смиренно и дальше пошла. Что за напасть-то? Уж не тот ли это воришка, что она нынче поймала? Доложить о нëм? А если сшибëтся? Только оглодыша подведëт. Да, к тому же, договор у них. Вот если нарушит, тогда она и расскажет. А пока... Пусть каждый сам за собой прибирает, хватило ей прежде в открытую доброту проявлять. Вся потоптаной оказалась.

Добралась до дому она раздосадованная - даром память далась, жизнь повспомнила. Заходит на кухню, а у стола, на стуле покачиваясь, гостëк-то еë и рассиживается, мешочек звенящий меж рук катает. Увидел еë, стул поставил и улыбается лисицей довольной.

- Вот смотри, всë принëс. За каждую крошку.

Фыркнула Илиата, зорко кухню осматривая, да шкафы проверяя:

- Тож ворованное? Не возьму.

Вся утварь, продукты - на прежних местах.

Мальчишка вскочил, ощетинившись, стул уронил, да и взъелся весь. Задела его Илиата, хоть и в правду попала.

- А мы не условились, чистые или краденые. Монеты? - он ловко выудил золотой из мешочка, им на пальцах поигрывая, - Монеты. Значит, возьмëшь. Или тебе история каждой нужна? Где взял, где добыл, отчеканил ли сам, или с торговца мëртвого снял? Хочешь? Давай расскажу. Мне ж делать-то больше нечего, кроме как тебя убеждать.

Пока мальчишка словами бросался, женщина в фартук обрядилась, колпачок удобный на голове пристроила, волосы пряча - готовка чистой всегда должна быть.

- Вот, смотри, - не унимался, ужаленый, - эту я из канавы сливной выудил. Сам помыл, прежде чем к тебе тащить. А вот эту, - он подкинул другую, - когда-то выиграл у карточника, который в трактире доходяг обувал. Картишки-то меченые, - насмехался он над Бронтом.

Илиата знала мужчинку того. И знала, что нечист тот был на руку, да не только в картишках. Девок любил, а те, опосля него, жить не хотели. А жил да гулял он, потому как на свежем не ловился ни разу. И не могла стража на слове пустом прицепиться, чтобы с ним управиться. Да только в прошлом сезоне не стало Бронта - с раскрытой шеей у водостока нашли, без штанов, да в маске от ужаса.

- Уж не ты ли с ним и расправился? - подбросила она, кадушку для квашенья на столе пристраивая. Глянула на мальца, аж поджалось всë - заклубилась маревом темнота в нëм да вокруг. Голос стих, угрожая:

- А если и я, то что? Сдашь меня?

Илиата подобралась, успокоилась:

- Дался ты мне. Сам с собой разбирайся.

Осмотрела воришку с выкупом, сказала:

- Оставляй свой мешок, сейчас задаток твой принесу и верну, - и отправилась за кусочком металла.

Мальчишка на кухне остался. Подивилась женщина, что в один миг и не стало угрозы. Исчезла, как и пришла.

Она всë раздумывала: если и впрямь он Бронта вспорол, то благодарность надо бы за девок несчастных, что тот погубил. Вздохнула, висмут из шкатулки выуживая - но и убийцу привечать никому не угодно. Как быть? На вид-то хороший, но путь его жизненный... Тëмный весь, как он сам, тяжëлый, да кривенький. Но им на себя взятый, добровольно ли, или по принуждению - только ему понятно. Вот и пущай сам по нему ходит, ей-то какое дело?