Илиата. Повесть первая

Ожерелье

Два дня прошло как воришка имя сказал, да и не казался ей больше. Проверяла Илиата остатки вечерние - пропаж больше не было, и вся кухня не тронута. Подумала, что мальчишка чернявый по жизни своей дальше пошëл, да и будет. Ей, всë ж, привычней одной.

Взгрустнуть пекарушке хлопоты не давали, потому как на следующий день после ставен закрытых народу ломится... Ух, только лоточки успевай подавать.

А тут ещë и торговец-сосед караваном вернулся, всë утро вокруг околачивался, товары с телеги сгружал; толпу зазывал, да на помостки у дома свежачок свой выкладывал. От того разлеталось печëное ещë пуще обычного.

Только за вторым закатом толпы посбавились, единичными охотцами оставаясь и средь опустевших соседских помостков бродя.

Сам торговец, сюртюк на пузе бочоночном поправил, шляпу с потешным пером набок скренил и, сам себе кашлянув, к раскрытым окнам булочным-то и двинулся.

Илиата за ним наблюдала, да хмыкала только - каждый раз поправляется, когда в еë сторону улицу топчет. Вот и этим разом, подошëл, подбоченился и говорит:

- Здравствуй, соседушка! Осталось-то свеженького? - а сам вылитый боров, разве что нос не пятак, а так: весь розовый да лоснëный.

- Для тебя всегда останется, - улыбалась она ему, запасы к окну подставляя.

- Неужто, тот самый брусничный пирог?! Ох, и балуешь ты вкуснотинкой такой, - полез по карманам, довольный, да всë говорит: словно дня ему мало:

- Слыхал я, здесь ворья развелось. Драги берут, да дома все обносят. Тебя хоть не трогают? Я бы пришëл, уж как хороша твоя кухня! - и смеëтся довольно. Видать, думает, ловко он пошутил - заключила в себе Илиата и, в корзинку пирогов уложив, в тон ему отвечала:

- Да где ворьë-то? В монетах, да мелочи? Тю, смехота. О скольких домах-то ты слышал? Только Юшкин один обобрали. А ко мне коль придут, так сами не рады окажутся: у меня под рукой кочерга, протвени, лопаты хлебные, да и руки тяжëлые. Уж с незванцами я управлюсь.

Крякнул сосед, за печëное рассчитываясь и, опосля, в сюртук свой рукою полез. Женщина краем наблюдала за ним, убирая лоточки пустые, да крошки с подокон смахивая. Уже птицы на крыше сбиваются, громко чирикают - своë время ждут.

А торгаш достаëт из кармана ожерельеце: всë серебряное, с камнями зелëными и ей на ладони протягивает:

- Вот подарок тебе с дороги привëз. Нравится?

Узнала Илиата ожерелье, внутри всë как рухнуло, но наружу не пробралось - это ж подарок еë для Юшки на первенца!

- Не шибко ли хороша вещица для хлебницы?

- В самый раз, - прогудел сосед, настаивая.

Взяла она серебряночку, хоть и с внутренней силою. Не понравилось ей, заелозило всë внутри, но как сказать напрямую? Не смекнула она, потому порешила сыграть на словцах:

- Красива вещица. Где взял-то расскажешь? Иль, как обычно, тайной прикроешься?

Сосед аж хрюкнул - боров и есть - толстую шею потëр, да на грудках ладони пристроил.

- Смех да и только - из тени выудил. Собирали мы караван-то обратный, я замешкался чутку - спиной неразгибной стоял, на землю смотрел. И, вдруг, вижу, в тележной тени мерцает зелëненьким. Я туда бочком докряхтел, а из земли красота и торчит-то. Ну, я подцепил, потянул, да и выудил.

И давай гоготать, воробьëв с крыши спугивая. Илиата словами его мрачной заделалась, но про воришку - ни слова. Вместо него она на торговца накинулась, вся по-девичьи губы кривя:

- Так вот, что мне даришь? С земли подобраное, а не с ювелиром обменяное?! Вот какова моя цена для тебя? В иной раз дары из лужи помойной достанешь?! Забирай безделушу свою с пирогами и поди прочь!

Привлекла проходцев Илиата словцами крепкими-громкими. Сосед аж голову вжал и осел весь, даром, что на ногах устоял.

Начала толпа из зевак собираться и давай Илиата поддавливать, что обесценил еë подарком своим толстомордый. И кричит на него и стыдит прилюдно, а он знай себе задом пятиться, ответом ей вставить пытается, что без злого умысла он такое принëс. А чудом невиданным поделиться хотел. А она его словами взашей пригревает! Да вовек к этой бабе склочной не приблизится больше!

- Да пропадом жить тебе, ведьма мучная! Вот и няньчи печи свои, коль людское добро своей злобой всë топишь!

Расплевался сосед, да язык прикусил - перегнул, пережëг. Только вскричал он уже безворотное.

Илиата в мгновение всех слов и лишилась. Носом-судорогой воздух втянула и за ставни схватилась, захлапывая, боль свою встрëпанную от всех пряча.

Заперла она булочную, слыша как стража на шум прибежала и взялась выяснять, что за гомон предночный. Зеваки за склокой им всë рассказали, головами качая, да по домам разошлись. Стражи торговцу выговор сделали и пошли в караул.

Стихло на улице, приглушила женщина лампы на кухне - ни сна, ни бодрости в ней не осталось - всë жгло сердце болезное, слезами горькими, по времени редкими, полотенки с руками замачивая. Закровила рана старая от слов кинжальных и не деться от этого. Сама виновата, зря затеяла.

Дык разве сбежишь от себя? И бежать-то ведь некуда.

Треть ночи тонула она в горе своëм, как волна: то стихнет, то взбесится. За столом всë сидела, без капельки силы с места подняться, да так беспокойной дрëме и поддалась.