Илиата. Повесть первая

Ученик

Отсмеялись они, Висмут собрался уже из пекарской одëжки выкручиваться, но остановила его Илиата, за сменной сходя. Да иголочку с ниткой с собой прихватила. Вернулась на кухню, на скорую руку ушила колпак по голове мальчишеской. Да призадумалась, что на днях лучше к портному наведаться - заказик оставить на вещи чернявому поразмерные.

Взялась она теста заготавливать, с непривычки всë молча, самознаючи. А Висмут рядом с ней вьëтся, но под руки не лезет, с интересом за подготовками наблюдая, утварь готовочную вовремя поднося, да отступая скоренько, чтобы пекарушка об него не споткнулась.

А она вся в думах о том, как же это - учить? Показать - то да, то она может. Рассказать? А начать с чего? Да и сам мальчишка молчит, только смотрит-рассматривает, да внимательно так, увлечëнно.

Пораздумала женщина и пришла к тому, что, может и не нужны словеса? Он ж глазами всë учится, в малых чашках за ней повторяет, ловко и скоренько. Дивится ему Илиата, да говорит задиристо:

- Чую я, обманул ты меня. Вона как ловко справляешься, как каждодневной печниной всегда занимался.

Разулыбался чернявый, за похвалу слова принял и отвечает:

- Я по жизни ловкач, быстро схватываю. А у тебя тут всë просто - в одну тарелку кидай, да отставляй, накрывая.

Щипнуло женщину поддëвка о простоте. Хохотнула она, тонкости знаючи:

- Послушаю я, когда опара твоя на дне вся останется.

- Как это? - насторожился мальчишка, за хлебницей поглядывая, - я всë за тобой повторил, почему не поднимется?

- А ты глянь-то куда чашки свои пристроил и накрыл ли? - улыбнулась она, головой указывая на край стола, ближе к окнам закрытым. Подошла, ученичек за ней, и стала ему рассказывать, что молодую опарушку в тепло всегда надобно. Там, где сквозняк ветряной и свет еë не достанут. Чтоб в покое она с неполный часик стояла-росла.

Висмут слушал и делал как велено: чашки свои тканью накрыл и к кадушкам с заведëнным сырьëм приставил, у стены, да на поддонах, внутри стенок древесных. Руки сунул туда - и точно, теплее! Кухня вся почти каменная, а это место деревом сделано, от него тепло идëт, сохраняется.

Распалила печь одну Илиата, да за травы взялась. Треск поленьев по кухне пошëл, да аромат от свежей зелëнушки. Принюхался Висмут, траву не признал, обрадовался, спрашивая.

- Нарлена это, нежная, сладкая. Ею булки приправишь, так вместе с пальцами съешь.

Обрывает листочки мягкие, от стеблей их разня и чернявого направляет: тот словами еë мешочек холщëвый с сушëными фруктами среди прочих нашëл, на столе пристроил и стал под острым, внимательным, женским взором их разбирать. Чтоб если какие попорченные, от здоровых убрать.

Стоят, делом занятые, тут Висмут спрашивает:

- А у блудного того, кроме ожерелки было ещë что-нибудь?

Илиата задумалась, к памяти обращаясь и отвечает, плечом поведя:

- Из продажного не было. Да и выглядел весь как оборванный. Разве что... Да! Сапоги на нëм были, - припомнила женщина, - Дорогущие. Сама их не видела, караульный рассказывал, пока хлеб набирал. Говорил, что как в воротах с блудным столкнулся, аж сам покой потерял - шибко полюбилась ему обувка пришлого. Помню, он тогда сетовал, что така вещь дорога не дóлжна на ногах бродяжничьих быть.

- А потом? - любопытствовал Висмут, нетерпенье своë от пекарушки пряча. Та, отставив чашу с травой, за другие взялась, между делом дровишки в печи вороша и мальчишке наказывая, как за огнëм да углями следить.

- А потом ушëл блудный. Но не знамо мне, в сапогах или без. Только после ухода его, караульный тот через двадцатку деньков взял и сгинул. Вдовка его всë ходила-искала вместе с братом и стражей, да ток не нашли нигде. А он жëнку свою шибко любил, за то над ним сослуживцы посмеивались, потому и было всем странно, что оставил еë без словечка-записочки.

- А как его звали? - Спросил в печу Висмут, дрова кочергой шерудя и на пламя всë хмурясь: неудобно да слишком разрозненно шесть вещей разбежались. Следов только больше становится, вот и думай теперь, за какие хвататься.

- Иларом все кликали. С Еларом, его близняшичьим братом-алхимиком частенько путали. Добрые братья были, отзывчивые. Только вот, через год после первого и второго не стало. Тот так же, бесследно же сгинул.

Чернявый встрепенулся, за тонкий хвост мысль поймав: братья-близнецы, оба пропавшие, словно пара сапог в связке идущая. Уцепился он за подсказку такую, втихую думу вынашивает, где и как о братьях узнать, да об оставшихся их вещичках. Порешив этим ночью заняться, он отошëл от печи, напротив пекарушки за столом устраиваясь.

Маслицем стол понатëрли и первую кадку с тестом пушистым туда опрокинули.

Наблюдает он, как хозяюшка тесто вымешивает, мукой щедро сдабривая, да и сам руки тянет попробовать. А оно-то нежнейшее! Словно облако с неба снятое. Мнëт кусок он и радуется. От ощущений, прежде неведомых, наслаждается.

Приметила Илиата настрой ученический, с улыбкой словами его руки поправила, показала как надо кистью вести и сколько силы в прожимы вкладывать, чтобы тесто форму свою пушистую держало, попутно мукою напитываясь.

Намесили, да накрутили они булочек первых, тех сладеньких, с травами - в горячую печь и отправили. Взялись дале в четыре руки, да скоро так, лëгонько, хлеб на расстой заготовили. Остальные печи холодные дровами заправили. Словцами друг другу кидаются, между собой притираются.

А за окнами слышно небо урчащее, оно порешило сегодня дохмуриться, грозой поворчать. Дождик усилился, по крышам поскакивает, да слышно за ним постук тихий в ставенку.

Удивилась Илиата, руки обтëрла - пошла привечать. Открыла полставенки и вздохнула тихонько: торговец-сосед нм пороге стесняется. А вот только глаз любопытный его норовит за хозяйку на кухню пролезть, словно ищет кого.

- Здрав будь, сосед, - встретила его женщина ровным голосом, - коль за печëным пожаловал, то рановато ещë.

Торговец распрямился как мог, туфлей шаркнул, поправился и говорит покорненько: