Илиата. Повесть первая

Брат

А за шумом и гомоном, гроза вся под стать ещë пуще ругается. Молодявы соседки, кто с детями, кто без - раскричались, взволнованные, побежали по улице к площади, да подальше от буйного места-то. Им навстречу да мимо них мужички суровые, все ремесленные, уже в саму свару спешат. У кого что в руках: и топоры и пилы и молоты; с фонарями кто, а кто с вëдрами. Прибежали, стражу встряхнули и давай кто чем в тени тыкать. А тем словно всë равно, из-под ударов и ног расплываются, по стенам окружным разбегаются, но меж собой прямо звери так все и сходятся.

Смотрит Илиата за ними, головою качает: как же так получилось, что к такому пришло. Тут сосед оклемавшийся снова заныл, руками голову свою ухватив:

- Вот связался ж, дурной, на беду свою, - женщина тут же слова его за хвост прихватила, да как налетит, негодующе:

- Так тебе, значит, ведомо?! Как к такому пришло? А ну признавайся! - она его за плечо подтряхивает, да рукой с кочергою замахивается; а глаза у самой чуть не искрами сыпятся.

Забрыкался сосед, от неë отбиваясь и давай на попятную: мол, не знамо ему, отчего так сложилось. Говорит, запыхавшийся, от склочной бабы назад отступая, что он лишь тень подкормил, с ней вещами обмениваясь. Да как вдруг! В дом другая влетела и сцепились они, закрутились. Шкафы посносили, посуду побили, да только слышно из них звон да звон, будто внутри кто клинками стальными сходится.

Подскользнулся сосед, снова в лужу присаживаясь и словцами креплëными на весь мир понося. Дал зарок, что как кончится - он прочь из города. И сюда - ни ногой.

Расхохоталась над ним Илиата, да недобро так, зло-задиристо:

- Вот и беги! Токмо с того, что ты сам же рассказывал, эти тени тебя в любом месте достанут. Вот и корми их всю жизнь безделушками! - разошлась она, пряча душу свою раздосадованную. Уж сколько лет они друг с другом по боку трутся, пусть и с руганью, но опосля всë же мирятся. И дальше жизненку коротают.

Не успела она вспылить хорошенько, как под торговцем тень расплылась. Да огромная! Как две лошади вместе слипнутые, и давай мужика целиком в себя втаскивать. Ахнула женщина кочергу наземь роняя, в сюртук его, вусмерть напуганного, руками вцепилась, на себя силой тянет, да в сторону мужичков глотку дерëт:

- Подсобляй! Стащат же!

Подскочила подмога, о тенях позабыв да оружку побросив, ухватились за руки мясистые, дождëм все промоченные, ускользающие. Кто за тряпки хватал, кто за волосы. Кряхтели, пыхтели, тянули торговца. Да токмо вещки его оборвались все, волоса клоками повыдрались и в миг канул соседушко в тень, да сквозь землю, без писка последнего.

Обомлели все, столбами в землю врастая. Как дальше быть? Где искать? Да и жив ли торговец теперь, иль уже насмерть съеденный?

Сами сердца их поддрогнули, ужасом тихим в нутрянку полезшего. Заотступали ремесленники от места проклятого с тенью сгутившейся, разжиревшейся. А она сжалась вся, да стрелой меж дождливых ручьëв к своим родичам и умчалася, из одной да в другую втекая, взоры людские, ошалелые путая.

Один мужичок, сердцем-то самый хиленький, не сдюжил, крики с шумом поднял, да сиганул прочь отседова. За ним-то другие как с места снялись, да слышно только как лужами хлюпают - в разные стороны поразбежались. Только пекарушкин брат, крепкий Алит, на месте остался, молот кузнечный свой с земли поднимая, да сестрицу потерянную под руку придерживая.

А она, как не здесь, вся снегом белая, рваные лацканы сюртука соседского мнëт, да по сторонам озирается. И видит как тени взъярëные по лавчонке торговца так и скачут, всë схлëстываются, да битвой своей расползаются. Вот-вот и до других домов и до булочной еë доберутся, всë перебьют, погромят. Словно с ума посходили от ярости обоюдной, сцепились и кружатся. Да ровненько так из одной стороны в другую-то сторону, да обратно. Будто силы равны-одинаковы. Словно пара сапог танцующих, - раздумала Илиата и ажно сама вся вздрогнула, громко ахнув. Уж не те ли сапожки, что были у блудного и братьев бесследно со свету свели?

Схватилась женщина за братскую руку, и спешно ему говорит:

- Нужно придумать как тени унять. Чует сердце моë, что не просто дерутся. Словно бы вынуждено, словно связало их что-то меж другом. Видишь? Одна другую гонит и хлещатся, разойдутся и снова, токмо в обратную сторону. А далече-то не разлетелись ни разу!

Алит грозно хмурился, готовый сестру защищать. Но шибко странно ему было-то, что ток торговца не стало. А до них, двух живых тут оставшихся, теням-то и дела нет. Была правда какая-то в словах сестринских, словно смагниченные друг с дружкой они-то, тени, сливаются.

- Вижу, - кивнул кузнец, - толь не вижу что делать-то. Ни цепями, ни веревками их не увяжешь, - поскрëб он затылок, да плечами пожал, - мож совсем их с собою поклеить? Но то смолу густу надобно, или воск, или мëд - всë, что липнется.

- Воск да мëд в закромах моих есть, - подобралась Илиата, оправилась. Побежала обратно в пекаренку, брат за ней. Она на кухню влетела, мокрой обувкой на полу каменном-то поскальзывая. Скинула туфли свои и в кладовые застеночки бросилась, Алиту командуя, чтоб повсюду он свечи собрал. А сама сильно думает: дождь же льëт, воск он быстро застудит, а вот медок-то разжижит. Под крышку склочников надобно, да под сквозняк холоднючий.

Схватила она горшочки медовые, свежий нынешний урожай, да воротилась на кухню. Оглядела еë как последний раз, с сердцем сжимающимся, вздохнула решительно.

Стала печь одну она из углей раскалять, как брат к ней с корзинкой свечей восковых приблизился. Кинули их в горшочке медовые, он стоит плавит, она к окнам бежит. Пораспахивала все ставенки и давай теней зазывать. У самой сердце плачет, как видит, что одна из двоих к булочной двинулась. Вторая нагнала и пошли вновь плясать. Станцевали, разбегнулись и вновь сошлись, почти под самыми окнами.

В третий заход уж на кухню влетели: грохот с шумом поднялся до самой крыши. Печëное да сырое всë покрошено, помято, потоптано. А тени всë бьются, ярятся, звон стальной ещë пуще стоит.