Илиата. Повесть первая

Меченые

Она слезу с глаз смахнула, за беседу, как за спасение от печали, цепляясь:

- Расскажи-ка подробнее. Чернявый-то тож про отметку обмолвился, да ещë и радый был, когда понял.

- Чернявый? - Ларей смехом фыркнул, шутя по-доброму, что новое имя для друга нашëл. Пекарушка за смехом его и сама улыбнулась: легко ей ставало от гостя такого.

Стал он рассказывать о Богах и людях, их взорами меченых. Говорил, что такие способны с вечными сжиться, подсобляя им на пути жизненном, долгом; сохраняя и грея собой их сердца. К тому он добавил, осторожно, почтительно:

- Мы хоть и сродны, хоть и полюблены с Сущностями, в нас живущих, но простого, человеческого тепла никому не хватает. Им, тем кто поменьше, особенно.

Помолчал, опосля продолжая:

- Обычные жители нашей силы боятся. Много где в открытую гонят. Но есть и те, кто к себе принимает, даже если не мечены: у таких, мы считаем, сердца сильные, открытые. А за это их в последствии Цвéтные примечают. И всë вот так, к одному, сводится.

Мëдом сладким звучали его словеса для пекарушки, заставляя еë шибко крепко задуматься, на жизненку свою оборачиваясь. Вот с таким ныне многое сходится, ответами на старо-тяжëлые вопросы становясь. Как смекнула она, вконец на кухне прибравшись, да как расхохочется, новыми слезами зайдясь: словно камни с цепями неясными с шеи еë, да ног, да плечей все попадали, пооборвались.

Словно птицей свободной она себя ощутила, хоть сейчас бери да взлетай в небо высокое, навстречу миру огромному - словно там еë место.

Это знание с освобождением столько сил придало - хоть пляши всеми годами длинными. Но вместо этого, она лепëшки румяные с печи вынула, отдельно отставив и взялась из запасов свежу опарушку ставить и начинку добротную к пирогам будущим собирать. Понимала она, как те двое проснуться, голодными зверями воротаются.

А она уж просмотрит, чтоб они силы с животами пополнили.

- А что за Сущности ваши? - любопытствовала хлебница, на гостя меж делом поглядывая: тот сидел как и прежде, спокойно, расслаблено, за еë хлопотами наблюдая.

- Сииталы, потомки Богов, бестелесные. Мы, пробуждаясь, с кем из них характером сходимся, с теми сцепляемся. Они нам свою силу дают, мы им - возможности. Чтоб и они могли по миру побродить и всë, как живые, попробовать.

Дивилась Илиата, с трепетом внутренним словам-то внимая. Ей-то целую жизнь и невдомëк было, что чудеса такие вокруг сами живут. Покачала она головой, улыбаясь мечтательно, да ещë подспросила:

- И много вас?

Ответил ей юноша, что немало. И все почти разные. Илиата с любопытством своим за водицей оставшейся в растойку полезла, сняла сверху льнянину и ахнула, полубочку на пол вытаскивая:

- Чу как впитали всë! Смотри-ка, эки голодные, - говорила она, на сапожки в пустой ëмкости глядя. А они, воду всю выпив синими сделались, блескучими. Так и стоят, по себе волны пуская.

Ларей стëк со стула, к хозяйке приблизившись и, осмотрев обувку, только кивнул спокойно:

- Стихийные сапоги себя тем и держат, всеми четырьмя подкармливая. Поставишь в огонь - съедят; в землю зароешь, так тоже попотчивают, равно как и ветер впитают.

- Откуда ж тебе столько знамо о них?

Он снова кивнул, на место насиженное возвротясь. Стал рассказывать ей, как в своëм путешествии столкнулся с бродягой, артефактами - дарами Богов - весь увешаный. Помнит Ларей, как с ним-то по крылу северному скрытно долго гулял. Не поверила Илиата, задиристо хмыкнув. Гость ей ответил легко и играючи:

- Я птицей обращаться умею, потому и не замечал он меня. Всë шëл, постоянно чесался, вещи те дëргал, словно хотел с себя их сорвать и бубнил то о них, то о книге, да о проклятиях. О том, что неправильно весь наш мир построен и о том, что Цветные Боги - лживые. От всех свою тайну прячут, да всех же обманывают. Иногда добавлял, что так в его книге написано.

- Когда это было?

- Ба! - Илиата подпрыгнула в неожиданности, обернулась, на пороге кухни чернявый стоит, одной рукой и плечом на стену опëршись, а другой грудину держа, словно выпасть с неë что-то может. Но взгляд его темнее тучи ночной на гостя направленный. Улыбнулся Ларей, голову вбок чуть склоня:

- Лет восемь назад.

Ответом ему стал вздох, разочарованием полненый. Висмут, пошатываясь, к столу подошëл, на стул вскарабкался, да растëкся без сил по столешенке. Гость добродушно за ним наблюдал, хриплые поколы ловя:

- Бессердечный ты. Даже отдохнуть мне не дал. Чего надо-то? Ты по мелочи на землю с неба не ходишь.

- А ты какой-то помятый. Сапожки примерил? - и смеëтся легко, мальчишку дразня. Тот весь собой скалится, да сам-то хихикает, о случившемся рассказав. Ларей головой покачал, ответив сурово:

- И правда, удача, что Ллой с тобой не было.

- А кто из вас двоих торгаша-то увëл? - вспомнила Илиата о соседушке тенью съеденном.

- Я это был, - выдохнул чернявый, - не грусти о нëм, живой. Пусть пока в тени посидит, о жизни подумает. Я с него позже спрошу.

- За что хоть? - робко, чу девка кака молодявая, подспросила она. Ученичек в стол хмыкнул, развернулся, сказал:

- Скупщик он. В его лавке, да в погребе тень моя много кражи нашла. Вот и хочу-то узнать, посмотреть, кто к нему ходит. Если та, - он рукой вверх махнул, где девчина, указывая, - то и пусть. Если кто-то ещë - нужно мне знать.

Замолчал, опосля вновь к пекарушке обратясь с тем, что если ей хочется, пусть торгаша городским сдаëт. Она в ответ только фыркнула: дались ей они, зайцы трусливые. Пусть сами ищут, да разгребаются. Порадовал еë ответ Висмута, он ажно приободрился весь. Гость-птица на них глядя да слушая лишь усмехнулся:

- И впрямь ты хозяюшка его человек. Как спелись-то, - смеëтся, остальных на улыбки подталкивая. Обратил взор свой на чернявого и выдал три слова:

- Звезду я ищу.

Мальчишка прям застонал, хрипло кряхтя:

- И всë?! Мне что, за два слова твою загадку разгадывать? Рассказывай, что за звезда и зачем тебе.