Илиата. Повесть первая

Ночь пляшущих теней

Посидели они ещë где-то с полчасика, всë подъели, за пирог последний словами подрались, порешив его, в оконцовке, на пробуду Илиате оставить.

Ларея на страже булочной приставили и тенями своими по местам разошлись.

А те два караульных, кому нежеланный жребий-то выпал, с края улицы на два шага к площади переместились. Вспугнули их птицы, да непонятное эхо, по дорожным лужам остатками-то их уши доставшее. Стоят, с ноги на ногу переминаются, головами крутя. Оба при лампах, друг против друга смотрят, замирающим сердцем покорные, спящие тени ловя. Да меж собой тихонько общаются, судача о том, что, может, зря горожане на пекарушку кинулись? Мож, в самом-то деле, сам торговец во всëм виноват? Да к прочему ещë и вещь одна сходится: с того дня, как он вещички свежие распродал, к Юшкиной дочери ожерелье вернулось. Серебрëное, с камнями зелëными - дар на рождение. Да и чуть после, поговаривали, будто ещë часть пожитков еë воротилась. Но как? Непонятно то было, натыкались на них по углам, словно те тенями были подставлены.

А потом так вообще, нападка та, что тенями торговца-то из рук у всех увела. Слишком-то складно случилось. А они, сердцами-то слабыми, не разобравшись толком в чëм суть, поддались толпе, хлебницу в колдовстве обвиняя.

- Нехорошо получилось, - вздыхал тяжело один часовой. Второй в ответку кивал, приговаривая:

- По утру все вместе извиняться пойдëм.

Да как ток проговорил он последнее слово, как заметил с сердцем, в желудок сорвавшимся, что за спиной сослуживца его тень в полный рост поднимается, бесшумно от земли отлипая.

А второй-то словно закаменел весь, на выпученые от страха глаза сослуживца-то глядя.

Что ж он там увидал?! Ажно губы трясутся. А самому ему обернуться сил никаких, сковал его ужас, с вида второго прямо зеркаля.

Первый, за тенью смотревший, шаг назад сделал, да ещë полушаг. Поглядел как тень-то вширь раздувается, вот-вот второго же слопает, да как дал стрекоча, вереща не по мужицки совсем.

Второй же, от этой картины, с духом собравшись, возьми да голову поверни: а над ним тень склонилась с пастью черняво-раззинутой. Он как то увидал - весь обмяк, да стëк бесхребетником на мокрую землю, лампу из рук выпуская.

А та в тень попала, дырку светом в ней сделала. Шелестнула теня недовольно, лужу частью себя захватила, да поверх лампы-то скинула, чтоб ярку свечу внутре затушить.

А на площади, куда первый убëг пошло шевеление. Видно огонëчки маячащие, да слышно кольчужкин-то звон. Всю поголовную стражу поднял перепуга, вдобавок криком своим разбудив и вспугав всех вокруг.

Прибежали стражи на место - вокруг ничего, никого. Только второй караульный средь дороги сидит, а рядом лампа потухшая.

Поднял его капитан словцами забористыми, послушал рапорт зубами от страха стучащими и отправил его компаньона ловить. И чтоб оба в конюшне на сутки ровные встали! Напугали спящих людей - вот и караульте там, где потише. Кони-то чуткие, к себе чужих не подпустят.

Выловил второй первого, в аккурат, у самых конюшенных, да передал новый приказ. Так и остались они, боком по боку, подальше от места бедового, в новый караул, дрожащий, становясь.

Но вот криком-то люд уже поднятый, трепещет, волнуется. Неужто дневной беды мало было? И много кто думает, что то пекарушка от своей злобы одинокой колдует, шлëт тени своих деток нерожденных, да вымещает на них, непричастных, обиды свои.

Но не успела толпа на Илиату зубы всточить, как понеслись в тишине ночной то тут, то там, то ближе, то дальше вскрики да визги, топоты с хлюпаньем.

Рассыпались горожане по улицам, да по площади, бегают с места на место, кричат, что тени взбесились! Вещи трогают, меж собой перекидывают, по стенам, да полам-потолкам, перескакивают. То в зверей обратяться, порыкают; то деревьями жуткими, стенающими, ветви-лапы к дитяткам тянущим. Кричат матеря на отцов, чтоб инструменты с оружкой хватали и бегом защищать! А сами в стайки охающие да плачущие сбиваются.

Только дети хохочут, да от них разбегаются. Они ж мир иначе-то знают: видно им как тени меж собой пляшут-играются. И им с ними хочется. Взрослые чем-то странным напуганы, а детским чистым глазам - всë задор.

Вот они, хохоча, кучкой с тенявой в салки играют; а с другими зверям, по стенам гуляющим, голосами своими поддакивают. Из-за них, необузданных, там где люда поболе, лютый вой да ор поднялся со скандалами. Родичи деток усмирить-то пытаются, друг на друга крича, выясняя, кто из них первый начал. На кого из них всю вину-то складывать - не на себя же.

А тени знай себе пляшут, ребятню веселя-развлекая: то взрослым подногу поставят, то вещичкой пульнут. Одна, самая толстенькая, так цельный таз водяной на трëх бабëнок-то скинула. Визг поднялся до самого неба.

А как на них в отместку мужички-да замахиваются, то они стрелами разлетаются, в других местах появляясь и потешно дразнясь. Скрипят зубами стражники с городскою подмогою, а делать-то не могут ничто. Не достать им теней, даже на ламповый свет им будто бы всë равно - они толь жиже становятся, растворяются, стекут на новое место и опять дразнятся-паясничают.

И целому городу спать нынче некогда, от напасти, на головы рухнувшей, всë отбиться пытаются.

За всем этим движем да гомоном, вокруг площади нагнаном-собраном, сонный Алит с постели вскочил и, как был, в одëже ночной, бросился в булочную, сестрицу проведывать.

Лишь бы еë, его кровину младшую, да последнюю, тени не тронули. Бежал, босыми ногами лужами хлюпая, да всë думал, откуда в нëм чувство уверенное, что Илиата в порядке.

Уж не она ли тенявых тех двух на проказы подбила? С еë характером станется.

Но не угадал кузнец. Вся та улица, где тени схлестнулись, в них да погрязла. По домам покинутым ползают, окна да двери распахивают, ставнями хлопают, развлекаются. Откуда-то вещички прям на улицу волокут, меж собой ими кидаются, разгром-кавардак устраивая.

Добежал Алит до булочной, да и подкосились коленки-то: вся вотчина сестрова такой темнотищей пронизана да пропитана, хоть глаза протирай. Вокруг не увидел он пекарушки, да и внутрь ломанулся медведем. В крепкую дверь плечом с размаху как приложился, да в тенищи сначала увяз, опосля целиком сквозь неë провалился, в прихожку попав.