Илиата. Повесть первая

Побег

- Видал, что те двое-то учинили? - смехом встретила его Илиата, в одëже дневной, от окон раскрытых к нему повернувшись. Алит хмуро кивнул, окруженье оглядывая, да к незнакомцу молодчавому присматриваясь. Ещë один вечный, что ль, расселся под окнами, да за сестрицей присматривает? Так и спросил, ответ с кивочком приветственным от него получая.

- Я здесь на случай, если кто из толпы сюда кинется. Чтобы совсем от хозяйки отвадить.

Удивился кузнец, озадачился. Сестра ему всë рассказала, начав с момента, когда он домой-то ушëл. Ещë пуще захмурел бородатый, затылок поскрëб, покивал сам себе. И, пораздумав, наказал ей идти и в сумы самы нужные вещи собрать.

- Уйдëм вместе отсюдова. Не будет боле им, злоязыким, подспорья от рук наших. Пусть чахнут на кисло-каменном хлебе Чаварки, да гвозди с вилами в соседском городе просят. Согласна, сестра?

Она ему хитрó улыбется, тихонечким голосом подсказав, что тенявы-то и пошли им путь расчищать. Ждали только его, решенья алитова, чтобы знать: с ним пойдут или без.

Он только хмыкнул: прозорлива сестра, знает его до самых глубинных-то косточек.

- Ты поди уж и мои вещи собрала тенями своими?

А она, чу девчонка, снова хитрит, говоря, что не она, а та кучерявая с этим управилась и рукой под стол указала. Посмотрел там кузнец на четыре мешка битком-да набитые, с инструментным чехлом его рядом стоящим. Он-то как выбежал, даж не глянул на собственный дом. А за чехлом-те корзинка с сапожками буйными, тканью обмотанными, ток в этот раз цветом синюшные, стоят парой ровненько, будто бы спят.

Распрямился кузнец, в раззадумьях макушку ладонью потер: раз уж всë решено, да тропкой жизненой вдаль уводится, то ей следовать надо бы, а не сомненьем пустым по месту топтать.

- Как пойдëм? Да когда? - эти вопросы он молчаливому вечному задал, где-то сердцем смекая, что он-то их и проведëт мимо глаз людских.

Ларей улыбнулся и спокойными словами всë рассказал:

В конюшенной будет телега крытая ждать, вся заштореная, но без лошадиной запруги. Как от чернявых они знаки получат, так должны выдвигаться, тенями прикрытые, мимо городских перепуг, да без заминок-то, остановочек. Потому как до лучей первого солнца им сбегнуть всем нужно, чтоб дорога-то рассветной лëгкостью полнилась, своим сумраком все следы путая-растворяя.

Покивал Алит их словам, за одëжу себе сменную спрашивая. Подняла Илиата один из кулей, ему в руки отдав а сама взялась съестные запасы дополнять-пополнять. Да от счастья сердце своë успокаивать, шибко согрело еë, успокоило, что брат родной с ними пойдëт.

Меж тем, те два караульных, новым приказом у конюшенных ставленых - в то самое время, когда Алит в тенищи булочной сгинул - собрались внутрь к стойлам-телегам зайти. Жуть кака творится на улице, у них двоих сердца-то с коленями ходунами заходятся, вот и решили они подприпрятаться. Хоть с лошадями в обнимку, так-то всë ж спокойнее будет.

Сняли вдвоëм брусину запорную, отворив воротá, да рядом приставили, что ежли что, еë махом по месту приставить. Внутрь зашли, одной лампой на двоих осмотрелись: кони все спят, одиночно копытом притаптывая, да похрапывая. В стоге сена, у стеночки, часовой с ними в голос сопит, не шелохнется, будто мимо него смута ночная гуляет. Присмотрелся один и говорит-то второму: оно и понятно, этож Туг одноухий - он по жизни глухой.

Телеги у другой стены в ряд стоят, зловещей теменью прикрываемые. Не хватило духу им двум дальше вглубь-то пройти, устроились они на скамеечках у воротин и сидят.

Вдруг, слышат, из глубины постоя тележного, шорох донëсся. Да настырный такой, словно кто решил крышу парусиную на повозку надеть. Вздрогнули они поначалу, но смекнув, что звук - не теня, взялись за оружку покрепче и, лампой спасительной темноту разгоняя, друг за дружкой туда и пошли.

- Кто здесь?! - петухом сорвавшимся первый из них в темноту-то прикрикнул, лампу как можно выше держа. А в ответ тишина. Даж шуршать перестало. Обошли они телеги-то, да увидали, как самая крайняя парусиновой крышей, не закреплëнной ещë, на сквозняке болтается. А возле телеги мужи́чка толстый-ободраный за верëвки-то держится, на пришлых двоих глазами-блюдцами смотрит. Да сомнительно так, словно ни его, ни этих двоих тут быть не должно.

А караульный, признав, совсем по-утиному крякнул, взад отступив и налетел спиной на второго, отвëрнутого: ему померещилось, что возле стойла теня шевельнулась, к ним подползя.

Вздрогнули оба, едва лампу не выронив, да пока в себя воротались, соседко-торговец, из тени сделкой с чернявым выпущенный, возьми да хрипло им нашепчи:

- Блестяшей корми. Теня безделушечки любит. Инач тебя съест, пожуëт-пожуëт. А обратку-то не вернëт.

Шибко жутко-то всë зазвучало, будто чьим-то указом, эхом в стойле зайдясь. Да самим караульным не в понятку-то стало, толь то сам торгаш съеденный, толь это призрак его.

Труханули они окончательно. Оружку побросили, даж лошадей будить-то не стали-то, своими ногами прочь отседова унеслись. Така служба жуткая им-те даром не ну́жна, пусть других подбирают, с них хватило уже.

Порешили они, порядком уж убежав, к южным фьордам днëм двинуться. А перед тем у садовниц окраинных заночевать, успокоить сердечки свои, страхом подбитые, да в руках их понежиться перед походом долгим.

А торговец помятый, караульных спугнув, снаряжает телегу добротненько: нашептала тень ему в ухо-то, что ежли с ней по дороге случится чего, они так с него спросят, что сам себя позабудет. Верил соседко им, цельну вечность в чëрной глади пробыв. Старался-то, всего себя в важно дело вкладывая. А сам раззадумывал о том, как же пекарушка? Всë ль с нею в порядке-то? Он жеж как в теню канул, так ничего не видал, не слыхал. Да, между этим, ещë всë поддумывал, за что его утащили-то? Он ж дела чисто вëл, вещами по ровному с тенями менялся, не дурил, не обманывал. Уж успел подумать о том, последний закреп узлами затягивая, что мож-то меж собой у тенявых раздор. Как он с делом своим-то заканчивал, под ним та же теня незаметно уже растеклась и, нынче никем не удержанного, в одно мгновенье торговца обратно втянула и к днищу телеги прилипла.