Иллюзионист, или Пророчество дьявола

Глава 5

Военный совет закончился, оставив после себя гулкое эхо решимости и звенящую тишину в огромном зале. Решения были приняты, приказы отданы. Резкие, отрывистые слова, произнесенные в ледяной атмосфере, теперь превратились в сотни маленьких ручейков действий, которые должны были слиться в одну сокрушительную лавину, способную смести тьму с лица земли. Замок, до этого застывший в шестилетнем летаргическом ожидании, внезапно проснулся. Повсюду сновали гонцы в заснеженных плащах, их шпоры звенели на каменных плитах. Капитаны гвардии отдавали резкие, гортанные команды, разносящиеся под высокими сводами. А из кузниц, расположенных в самых недрах горы, доносился учащенный, лихорадочный стук молотов – это был пульс приближающейся войны.

Кира вернулась в свои покои, но не находила себе места. Огромная комната, которая раньше казалась ей золотой клеткой, теперь ощущалась как предбанник эшафота. Она бродила от стены к стене, как пойманный в клетку снежный барс, ее шелковые туфли бесшумно ступали по мягким коврам. Она касалась холодных гобеленов, на которых ее предки охотились на мифических чудовищ, не зная, что самое страшное чудовище ждет их в будущем. Она смотрела на неприступные, величественные горы за окном, но видела лишь черные, оскверненные стены вражеской цитадели.

План Маркуса, дерзкий и гениальный в своей смертоносной простоте, не выходил из головы. Он был их единственным шансом, она это понимала. Но в то же время — почти гарантированным самоубийственным билетом в самое сердце тьмы. Она должна была быть сильной, сосредоточенной, холодной, как лед ее магии. Но вместо этого она чувствовала лишь нарастающую, иррациональную тревогу, которая ледяными пальцами сжимала ее сердце. Она снова и снова прокручивала в голове каждую деталь, каждый возможный риск, каждый сценарий, в котором они терпели поражение. И таких сценариев было гораздо больше, чем тех, что вели к победе.

Вечером, когда холодное северное солнце окрасило снежные вершины в кроваво-красные тона, словно предвещая грядущее кровопролитие, она не выдержала. Ей нужен был воздух. Ей нужно было одиночество. Она снова пошла на тот самый уединенный балкон, который уже стал их местом. Морозный воздух обжигал щеки, но прояснял мысли. Она стояла, вцепившись в ледяные, покрытые причудливой вязью инея перила, и смотрела вниз, в бездонную, головокружительную пропасть, когда услышала за спиной знакомые шаги. Он пришел.

Маркус подошел и встал рядом. Он сменил свои тяжелые доспехи на простую черную тунику из плотной ткани и кожаные штаны. Без брони он казался одновременно и более уязвимым, и более опасным, как волк, сбросивший овечью шкуру. Его мускулы, отточенные годами тренировок, угадывались под тканью.

— Они сказали, что я найду тебя здесь, — сказал он, его голос был тихим, но в безмолвии горного вечера каждое слово звучало отчетливо.

— Я прихожу сюда думать, — ответила Кира. — Здесь… тихо.

— Слишком тихо, — он посмотрел на темнеющее небо, где уже проступали первые, самые яркие звезды, холодные и далекие. — Затишье перед бурей.

Они помолчали. В отличие от прошлой ночи, неловкости больше не было. Было лишь общее, гнетущее понимание того, что их ждет. Понимание, которое не нуждалось в словах.

— Твой план… — начала она, нарушая тишину. — Он хорош. Он гениален, Маркус. Но он убьет нас.

— Любой план убьет кого-то из нас, — ровным голосом ответил он. — Война — это не сказка со счастливым концом. Этот, по крайней мере, дает шанс на победу. Сидеть и ждать, пока он станет еще сильнее, пока он поглотит душу твоей матери и обратит ее силу против нас — вот настоящее самоубийство.

Она знала, что он прав. Ее разум, отточенный годами стратегических уроков с дедом, полностью соглашался с его логикой. Но логика не могла успокоить страх, который жил в ее сердце.

— Я боюсь, Маркус, — призналась она шепотом. Это было первое проявление слабости, которое она позволила себе за весь день. Она повернулась к нему, и он увидел в ее глазах то, что она так тщательно скрывала от всех — отчаяние. — Я боюсь не за себя. Я видела, что он сделал с Франком, со Стрейнж. Я видела, что он сделал с моей матерью. Я боюсь, что он сделает это и с тобой.

Он повернулся к ней, и в его зеленых глазах больше не было огня битвы. Лишь глубокая, бесконечная нежность и понимание.

— Он не дотронется до тебя. Я не позволю.

— А кто защитит тебя? — она посмотрела на него с отчаянием. — Твоя ярость — великая сила, но он — демон. Он питается такими эмоциями, как твоя. Он повернет твою собственную силу против тебя, заставит тебя потерять контроль, и тогда…

Маркус горько усмехнулся.

— Шесть лет монахи учили меня одному. Не подавлять ярость, а принимать ее. Понимать ее. Она — часть меня. Как лед — часть тебя. Я не борюсь с ней. Я заключил с ней союз. Она — мой цепной пес. Я спускаю его с цепи, когда нужно, и сажаю обратно, когда бой окончен.

Он протянул руку и осторожно, словно боясь ее спугнуть или обжечь, коснулся ее щеки. Его пальцы были теплыми, а не обжигающими, кожа — грубой от мозолей.

— Но есть то, что сильнее моей ярости. И сильнее его тьмы. Это ты.

Его слова, простые и искренние, пробили ее ледяную броню. Слеза скатилась по ее щеке и, коснувшись его пальцев, мгновенно замерзла крошечной, идеальной льдинкой.

— Не плачь, — прошептал он, стирая льдинку большим пальцем. — Мы справимся. Мы всегда справлялись.

Он притянул ее к себе, и на этот раз она не сопротивлялась. Она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая запах кожи, дыма и чего-то еще, неуловимо-пряного, запаха Огненных земель. Его объятия были сильными, надежными, как скала. Впервые за долгие годы она позволила себе быть слабой, позволила себе опереться на кого-то.

— Я так устала быть сильной, Маркус, — прошептала она в складки его туники.

— Я знаю, — ответил он, гладя ее по волосам. — Теперь тебе не нужно. Мы сильны вместе.

Они стояли так долго, в тишине, согреваемые теплом друг друга посреди ледяного безмолвия. Его покой, который он находил только рядом с ней, и ее сила, которую она черпала из его присутствия. Они были двумя частями одного целого. Пророчество было не о битве стихий. Оно было о гармонии.