Иллюзионист, или Пророчество дьявола

Глава 25

Мир для Киры сузился до двух крошечных предметов в ее ладонях. Грохот рушащегося зала, яростный рев Маркуса, сцепившегося с демоном, шипение магии — все это стало далеким, приглушенным фоном, как шум прибоя, доносящийся из-за толстой стены. Она опустилась на колени посреди хаоса, создав вокруг себя островок отчаянного, звенящего спокойствия.

Она держала их вместе: холодную, как звездный свет, «Серебряную слезу» своей матери и теплый, как живое сердце, стальной медальон, который был последним даром Франка, символом ее огненного наследия. Два полюса ее души. Два источника ее силы. Она больше не пыталась их контролировать или разделять. Она решила позволить им слиться.

Она закрыла глаза и погрузилась в себя, в самый центр своего существа. Она отбросила все, чему ее учили маги, — сложные формулы, точные жесты, ментальные барьеры. Она обратилась к тому, что было до всего этого. К первозданной, дикой магии, что текла в ее крови.

Она вспомнила все. Холодный пол подвала и теплое пламя в печи. Ледяные узоры на стекле и алый огонек дикого мака. Бесконечные, сияющие снега Вэйлайза и раскаленные, дышащие жаром скалы Файрфлейна. Боль потерь, которая замораживала душу, и тепло объятий Маркуса, которое плавило этот лед. Все это, лед и пламя, горе и любовь, сплелось воедино в один тугой, пульсирующий узел.

Амулеты в ее руках начали светиться. «Серебряная слеза» — холодным, чистым, серебряным светом. Медальон Франка — теплым, яростным, золотым. Два света потянулись друг к другу, начали сплетаться, как две галактики, образуя ослепительную, радужную сферу, которая пульсировала, как живое сердце новорожденной вселенной.

В это время Маркус вел свой последний бой. Он не пытался победить. Он пытался выжить. Выиграть время. Он вцепился в Иллюзиониста, как волк вцепился бы в горло дракона. Он не использовал магию. Он использовал свое тело, свою ярость, свое отчаяние. Его кулаки били по черной, как уголь, коже демона, ломая кости, но те тут же срастались с мерзким хрустом. Когти демона рвали его плоть, но он, казалось, не чувствовал боли. Это был не бой, а агония.

— Жалкий смертный! — прорычал Иллюзионист, отбрасывая Маркуса очередным ударом. — Она не спасет тебя! Вы оба умрете!

Он повернулся к Кире, его горящие ненавистью глаза расширились от изумления. Он увидел сферу света в ее руках. Он почувствовал ее мощь — не просто силу, а гармонию, которая была для его хаотичной сущности ядом.

— Нет… — прошипел он. — Невозможно…

Он понял, что она делает. И он бросился к ней, чтобы прервать ритуал.

Маркус, кашляя кровью, поднялся на ноги. Он видел, что демон несется к Кире. Он знал, что не успеет его перехватить. Он сделал единственное, что мог.

— Кира, сейчас! — взревел он.

И бросился наперерез, не чтобы атаковать, а чтобы стать живым щитом между демоном и ней.

Кира открыла глаза. Она увидела несущегося на нее Иллюзиониста. Она увидела Маркуса, который собирался пожертвовать собой.

И она приняла решение.

Она не стала метать в демона сферу. Она сделала то, чего он никак не мог ожидать.

Она подняла руки и с криком, полным боли и любви, вонзила пульсирующую сферу света себе в грудь.

Мир взорвался.

Это был не взрыв огня или льда. Это был взрыв чистого света и абсолютной тишины. Волна радужной энергии хлынула из тела Киры во все стороны.

Она не разрушала. Она очищала.

Когда волна коснулась Маркуса, его раны на мгновение вспыхнули и затянулись. Его ярость утихла, сменившись чувством невероятного покоя.

Когда она коснулась рушащихся стен замка, скверна, въевшаяся в них, с шипением испарилась, и под черной гнилью на мгновение проступил чистый, белый камень.

А когда она ударила по Иллюзионисту…

Он закричал. Это был крик не от боли, а от чистого, незамутненного ужаса. Свет прошел сквозь него, и его темная, оскверненная сущность начала распадаться. Его тело, созданное из тьмы и украденных душ, не могло выдержать такой концентрации чистой, гармоничной магии.

— Нет… я… бог… — прохрипел он.

Его черная кожа покрылась трещинами, из которых лился не фиолетовый, а ослепительно-белый свет. Он поднял руки, пытаясь защититься, но свет был уже внутри него. Он сжигал его ложь, его ненависть, его саму суть.

С последним, протяжным воплем, который был полон не ярости, а бесконечного одиночества, его тело рассыпалось в прах.

Маска, которую он носил, с тихим звоном упала на пол и раскололась на две части.

Свет погас. В тронном зале воцарилась тишина.

Маркус стоял, потрясенный, посреди зала. Он был исцелен. Он был цел. Он повернулся.

— Кира…

Она лежала на полу, там, где только что стояла. Ее глаза были закрыты, на губах застыла слабая улыбка. На ее груди, там, куда она вонзила сферу, не было раны. Там, на коже, светились два сплетенных воедино символа: серебряная семиконечная снежинка и золотой, рычащий лев.

Она не дышала.

Он бросился к ней, упал на колени.

— Кира! Нет! Пожалуйста, нет!

Он прижал ее к себе. Ее тело было холодным. Он закричал, и его крик, полный горя и отчаяния, был единственным звуком в этом мертвом, очищенном мире. Он выиграл войну. Но он потерял все.

Он сидел, обнимая ее безжизденное тело, и плакал, не стесняясь своих слез.

Внезапно он почувствовал слабое, едва уловимое тепло.

Он посмотрел вниз. Символы на ее груди начали тускло светиться. Сначала серебряный, потом золотой. И он услышал. Едва слышное, как взмах крыла бабочки, биение.

Тук.

Пауза.

Тук-тук.

Ее сердце. Оно запускалось. Медленно, неуверенно, но оно билось.

Она пожертвовала собой, но ее сила, сила жизни, рожденная из гармонии льда и пламени, не дала ей умереть. Она возрождалась.

Кира медленно, судорожно вздохнула. И открыла глаза.

Они больше не были просто темными. В их глубине плясали крошечные серебряные и золотые искорки.

— Маркус… — прошептала она.