Иллюзионист, или Видящая свет

Глава 1

Ветер в руинах пел свою вечную, тоскливую песню. Он завывал в пустых глазницах окон, свистел в проломах каменных стен и уносил с собой пыль мертвых улиц, кружа ее в медленном, траурном танце. Для Киры этот звук был колыбельной и будильником одновременно. Он был единственным, что никогда не менялось в ее мире, сотканном из тишины и камня.

Она проснулась не от холода, пробравшегося под тонкое, штопаное-перештопаное одеяло, а от внезапного затишья. Ветер смолк, словно набрав в грудь воздуха перед новым, особенно горестным воплем. В этой звенящей пустоте комната казалась еще меньше, а тени в углах — гуще и враждебнее. Кира села на своем скрипучем ложе, которое было скорее широкой лавкой у печи, и потерла глаза. Первым делом, всегда первым делом, она посмотрела в сторону материнской кровати.

Мать лежала, как и всегда. Неподвижно, устремив невидящий взгляд в потрескавшийся потолок, где паутина сплеталась в причудливые, похожие на древние карты узоры. Ее лицо, бледное и безмятежное, походило на восковую маску. Дыхание было таким тихим и редким, что Кире каждый раз приходилось задерживать свое собственное, чтобы уловить едва заметное движение груди под старым пледом.

— Доброе утро, матушка, — прошептала девочка, и ее голос прозвучал в утренней тишине неестественно громко. — Ветер сегодня сердится. Наверное, не выспался.

Ответа не последовало. Его никогда не было. Но Кира научилась находить ответы в тишине, в игре света на стене, в узоре трещин на полу. Она представляла, что мать улыбается ей одними глазами, что ее молчание — это знак спокойствия, а не болезни.

Девочка соскользнула на ледяной каменный пол. Босые ступни привычно ощутили холод, но она не обратила на это внимания. Накинув поверх ночной сорочки старенькое, выцветшее платье — подарок мамы на десятый день рождения, который уже трещал по швам, — она подошла к глиняному рукомойнику. Вода в кувшине была ледяной, почти обжигающей. Кира налила немного в таз, намочила тряпицу и осторожно, почти благоговейно, отерла лицо матери. Кожа была прохладной и гладкой, неживой на ощупь, но Кира гнала прочь эти мысли. Она расчесала спутавшиеся темные пряди волос матери своими пальцами, поправила подушку и одернула одеяло. Все это она делала молча, в сосредоточенном ритуале, который придавал ее дням смысл и структуру. Это было ее служение, ее якорь в мире хаоса.

Затем она взяла со старого сундука предмет, который ценила почти так же, как плетеную корзинку — книгу. Вернее, то, что от нее осталось. Без обложки, с пожелтевшими, рассыпающимися по краям страницами, на которых почти не осталось чернил. Мать говорила, что это сборник сказок из далеких земель, где всегда светит солнце.

— Хочешь, я почитаю тебе, матушка? — Кира присела на краешек кровати. — Сегодня про Луговую Фею.

Она открыла книгу на случайной странице, где виднелись лишь блеклые, расплывшиеся пятна, и, водя пальцем по пустому листу, начала рассказывать. Ее голос был тихим, но уверенным. Она не читала, она творила.

— «Далеко-далеко, за Стеклянными горами, раскинулся луг, — начала она, — такой зеленый, что глазам становилось больно от его яркости. И трава на нем была не простая, а шелковая. Каждый день, на рассвете, когда первые лучи солнца касались травинок, на них появлялись капельки росы. И в каждой капельке жила крохотная фея…»

Она говорила о теплом ветре, о запахе цветов, о жужжании пчел. Она создавала целый мир из ничего, мир, полный света и жизни, чтобы хоть на мгновение изгнать из их подвала холод и мрак. Мать, конечно, не реагировала, но Кире казалось, что в комнате становилось чуточку теплее, а тени в углах отступали, напуганные ее рассказом о солнце. Закончив импровизированную главу, она бережно закрыла книгу.

— Скоро завтрак, матушка. Постараюсь раздобыть что-нибудь вкусное.

Закончив свой рассказ, Кира подошла к единственному окну. Оно выходило на уровень улицы, и сквозь мутное, покрытое слоем вековой пыли стекло виднелись лишь растрескавшиеся камни мостовой и редкие сорняки. Дыхание девочки превращалось в облачка пара. Она прижалась лбом к стеклу, выдыхая на него, пока на поверхности не образовался туманный кружок.

Это был еще один ее ритуал. В этом маленьком, временном пятне влаги она обретала власть над миром. Тонким пальчиком она начала выводить узоры. Не просто спирали, а целые мандалы, сложные, симметричные, идеальные. Она создавала порядок из пара, красоту из серости. В этих линиях был смысл, логика, гармония — все то, чего так не хватало в окружавшей ее действительности. Рисунок держался всего минуту, а потом медленно таял, и хаос руин снова вступал в свои права. Но этой минуты было достаточно.

Взяв плетеную корзинку, Кира в последний раз взглянула на неподвижную фигуру на кровати.

— Я скоро вернусь.

Деревянная дверь протестующе заскрипела, впуская в комнату порыв холодного, пахнущего пылью и тленом воздуха. Кира выбралась наверх, на улицы города-призрака.

Здесь тишина была иной — не камерной, как в их подвале, а огромной, всепоглощающей. Она жила в пустых домах с провалившимися крышами, пряталась в тени разрушенных стен и, казалось, впитывала каждый звук, делая его глухим и незначительным. Шаги Киры по вымощенной камнем дороге отдавались одиноким эхом. Война, о которой мать рассказывала ей туманными, обрывочными фразами, закончилась задолго до ее рождения, но ее шрамы были повсюду.

Путь лежал мимо главной площади. В центре ее, накренившись, стояла статуя забытого героя без головы. Кира всегда задерживалась возле нее. Она назвала статую Безымянным Солдатом.

— Доброе утро, — прошептала она, коснувшись холодного каменного постамента. — Сегодня тихо. Надеюсь, и у тебя все спокойно.

Статуя молчала, как и мать. Но в ее могучей, пусть и обезглавленной, позе Кире виделась стойкость. Она представляла, что солдат охраняет их город, и от этого становилось не так страшно.

Ее целью был заброшенный сад на окраине, но чтобы добраться до него, нужно было пройти через квартал Ткачей. Это было самое опасное место. Балки домов здесь прогнили, а стены грозили обрушиться от любого неосторожного движения. Кира шла медленно, почти на цыпочках, глядя не только под ноги, но и вверх. Она знала, что на втором этаже старой мастерской пол провалился, и перекрытие держалось на одном честном слове.