Иллюзия Безумия

Часть 4

Кабинет тонул в мягком полумраке, где солнечные лучи едва пробивались сквозь жалюзи. Доктор Уайт откинулся в кресле, переплетая пальцы на животе.

— Хорошо, я понял, — его голос звучал ровно, будто гладь озера в безветренный день, но уголки губ непроизвольно дрогнули, выдавая скрытое удовлетворение. — Давайте сменим тему. Расскажите о себе. Как работа? Семья? — Он намеренно замедлил речь на последнем слове, будто бросил камень в тихий пруд, ожидая кругов на воде.

Я глубоко вдохнул, ощущая, как холодный воздух заполняет грудную клетку, но облегчения это не принесло. Руки сами собой сжались в кулаки.

— Работа... пока держусь. Не выгнали — уже победа. — Слова вылетали торопливо, как оправдания. Попытка уйти от разговора о семье была прозрачной, почти детской. — Семья... Жены нет. Отца не знаю. Мать… — Слово застряло где-то между рёбрами, превратившись в хрип.

Доктор Уайт не шелохнулся. Его взгляд, тяжелый и неумолимый, как луч микроскопа, скользил по моему лицу, фиксируя каждое движение век, дрожь ресниц, капельку пота у виска. Он напоминал ученого, наблюдающего за подопытным — с холодным интересом, но без сочувствия.

— Мать? — Он повторил вопрос мягко, как хирург, вскрывающий старый шов.

Внезапно в висках застучало. Перед глазами поплыли обрывки прошлого: телефонная трубка, выпавшая из рук, запах лилий в переполненном зале, чьи-то пальцы, впившиеся мне в плечо на похоронах. Глаза предательски запылали, и я резко запрокинул голову, уставившись в потолок с трещиной, напоминающей молнию. Не сейчас. Только не сейчас.

— Она… — горло сжал спазм, слова пробивались сквозь него, как осколки. — Покончила с собой. Через месяц после моего отъезда.

Доктор кивнул, не отрываясь от записей. Его рука выводила каракули, похожие на ЭЭГ-график моего беспокойства.

— Соболезную, — механическая интонация прозвучала странно диссонируя с театрально-сочувственным наклоном головы. — Какие у вас были отношения до этого?

Пауза повисла, как паук на паутине. Ненависть? Страх? Любовь сквозь стену её молчания?

— Сложные, — выдохнул я, внезапно осознав, что мой палец яростно теребит шрам на запястье. —Мы жили в параллельных вселенных с общим санузлом. Иногда мне кажется, я ненавидел её. Но чаще... Чаще я просто не понимал её. Как не понимаю до сих пор.

— Вижу, — его голос разрезал тишину, сопровождаясь нервным щелчком ручки. Пластиковый звук заставил меня вздрогнуть — будто выстрел в тире. — Но почему у вас были такие плохие отношения?

Неужели это так сложно понять? — пронеслось в голове, но я лишь молча сглотнул ком. Ответа не было — не потому что я боялся говорить. Просто правда была как дым: видишь очертания, но схватить не можешь

— Она… — голос дрогнул, и я стиснул кулаки, пытаясь загнать обратно подступающие слёзы. — Видела во мне что-то чужое. Недочеловека. Семейный позор. — Слова вырывались рвано, обжигая горло. — Называла ненормальным. И, кажется, была права. Горькая усмешка сорвалась с губ, но её тут же смыла горячая слеза. Она жгла, словно кислотой, оставляя мокрый след.

Психиатр отложил чёрную тетрадь с потёртым корешком. Страницы, испещрённые заметками, захлопнулись с тихим шуршанием. Его взгляд, прежде аналитически-холодный, смягчился, став почти отеческим. От этого перехода стало тревожно: будто маска упала, обнажив другого человека.

— Дэниел, — начал он мягко, будто разговаривал с раненым зверем. — Говорить о семье больно, но ваши эмоции — ключ к диагнозу. Позвольте им выйти.

Почему он внезапно сменил тон? — мелькнуло в голове, но я отогнал подозрения. Кивнул автоматически, как марионетка. Врать не стал бы, но и правду — всю, до капли — не отдал. Хотя, может, этот сеанс — последний шанс?

— Дэниел… — он неожиданно перешёл на «ты», сократив дистанцию до опасной близости. — Что ты знаешь об отце?

В животе ёкнуло. Отец. Тень без лица. Пустота, зияющая вместо первой фотографии в альбоме. В пятнадцать лет я перерыл чердак — пыльные чемоданы, коробки с ёлочными игрушками, даже обои под ковром проверял. Ничего. Только мамин крик: «Не помню! Доволен?!» и хлопнувшая дверь.

— Ничего. Даже фото нет. На расспросы мама говорила, что... забыла его. — Губы приподнялись в кривой улыбке. — Как будто я появился из ниоткуда.

Он замер, будто услышал нечто важное, и в воздухе повисло напряжение, густое, как предгрозовая туча.

— Я всё же уверен, что биологический отец где-то существует, — наконец бросил доктор Уайт, щёлкнув авторучкой в такт своим словам. Его губы дрогнули в кривой усмешке, будто мои откровения были чем-то вроде надоедливой мухи, которую он отмахнул пальцем. Откинувшись в кресле, он бросил взгляд на часы позади меня, их тиканье внезапно заполнило тишину, словно метроном, отсчитывающий мою неудавшуюся исповедь. — Увы, наше время истекло, — произнёс он, сложив ладони домиком перед собой. — Благодарю за откровенность, Дэниел. — Последнюю фразу он выдохнул с лёгким придыханием, словно смеялся над внутренней шуткой, о которой я не догадывался. — Сеанс окончен. О дальнейших встречах спросите у медсестры.

Я поднялся, и на миг пол подо мной качнулся, будто палуба корабля в шторм, а ноги онемели. Сделав шаг к выходу, я вдруг застыл, будто наткнулся на невидимую стену.

— Извините… А мой диагноз? — спросил я, ловя собственный голос, дрогнувший как струна.

Доктор замер, будто я спросил о погоде на Марсе. — Диагноз? — повторил он, приподняв бровь. Пауза затянулась, словно он листал в голове учебник по психиатрии. — Шизоаффективное расстройство, — выдохнул он наконец, будто выдавливая диагноз из себя.

Я кивнул, притворяясь, что знаком с термином. На деле мозг лихорадочно цеплялся за обрывки.

— До свидания, доктор Уайт, — бросил я, вкладывая в голос ледяную сладость, которой он сам только что пользовался. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком.

Коридор встретил мерцанием ламп, отбрасывающих решетчатые тени на стены. Воздух пахнул антисептиком и чем-то затхлым. Луиза? Где чёртова Луиза? — мысли путались, пока я петлял между одинаковых дверей с глазками-перископами. Я ускорил шаг, врезаясь плечом в угол стены.