Иллюзия выборов

Глава 4. Работа, работа, работа

1

Сергей уже две недели проводил в школе почти каждую ночь. Это если не считать выходного раз в три дня, от которого он с удовольствием бы отказался. На работе он мог спокойно заниматься любимым делом – писать картины. В конце первой недели он решил больше не таскать с собой палитру и оставил отдельный набор красок. Мольберт нашёлся в кабинете рисования, и в конце каждого дежурства Сергей, вытирая капли масла, возвращал его на место. Недописанный холст он оставлял в самом высоком отделении стеллажа. Полотно высыхало к следующему дню.
Вместе с картиной про двух соколов, набросок которой получился ещё в автобусе, Сергей и отрабатывал аванс от Виктора Степановича. Уродливый медведь уже стал симпатичнее и привлекательнее с мордашки. Дальше нужно было поправить пропорции фигуры. «Работу дилетанта сразу видно», – думал Сергей, смотря на скособоченное подобие туловища.
Жизнь после армии возвращалась в норму. Сергей стал забывать о жёстком подъёме после пяти часов сна (иногда после отбоя происходили ужасные вещи, о которых сейчас думать совсем не хотелось, а тогда – тяжело было уснуть из-за тягостного бездействия, мысли лезли в голову сами). Стал забывать и о зычном картавом голосе прапорщика, выбивавшем роту из дрёмы. Забывать схему сборки автомата, терять навык одевания, пока горит спичка – в общем, превращаться в обыкновенного человека. Очищаться от напускной важности армии, что так старательно ему внушали целый год.
Единственное, что осталось от армейского распорядка – это спорт. Сергей уделял ему целый час по утрам, едва проснувшись. На работе это стало даже удобнее. Сергей отправлялся после ночной смены на школьный стадион сразу же, как приходил сменщик. Если же тогда лил дождь, то шёл в спортзал. А когда смена была дневная, приходилось проснуться пораньше, чтобы успеть выполнить все упражнения.
На третий день, выходной, Сергей мог позволить себе телесную и душевную леность, оставаясь в постели чуть ли не до обеда. Он обе рабочих смены грезил, как никуда не пойдёт и выспится. Эти мысли помогали жить, как некоторым работягам скорый вечер пятницы будто сокращает неделю. Такое сравнение пришло само собой утром понедельника в забитом автобусе.
И не до конца зажившая рана расставания рубцевалась всё быстрее и быстрее. Сергей считал, что лучшим закончиться и не могло: он и дорвал оставшиеся нити, связывающие их со Светой души, и отомстил предательнице. Иначе говоря, о походе в квартиру бывшей не пожалел ни разу. «Хотя бы ещё раз увидел её кота, – перебирал он в голове воспоминания того дня. – Хозяйка отвратительна, но кот прекрасен!»
Частенько во время смены с Андреем пили чай в сторожке, обсуждая новости, произошедшие за год. Иногда как-то сами собой приходили на ум армейские байки, только приходилось опускать пугающие подробности.
– Вот был у нас один хрен в роте… – начал Сергей, намеренно сделав паузу для предсказуемой шутки друга.
– Товарищ ефрейтор! – как бы рапортуя, возразил Андрей. – Правильно не «в роте», а «во рту».
– Мы учтём ваши радужные пожелания, рядовой, – отозвался Сергей с улыбкой, но продолжал: – Так вот. Этого хрена поставили разок в караул. Типа моего ночного дежурства, только совсем не повеселишься. В любой момент могло зайти руководство, и, если заставало тебя за неподобающим действием – а для них это всё, кроме тупого стояния с винтовкой, – то ты отправлялся с утра выполнять десяток нарядов вне очереди. Вместо завтрака.
– Ей-богу, если и есть ад на земле, то один из его филиалов – это русская армия. И что в итоге?
– Ну что тут ещё может быть? – развёл руками Сергей. – Взял он в библиотеке книжку и читал. Да так зачитался, что не заметил прихода самого полковника. Он делал обходы раз в месяц, но всегда в случайное время. Мог даже нагрянуть тридцать первого числа и вернуться через сутки, потому что это был уже новый месяц и новый шанс выдать наряд или отправить на гауптвахту. И вот этот полковник заходит в часть, а там наш солдат читает книгу. И какую! Он взял себе «Поединок», где армейщина же высмеивается и критикуется. Полковник этого, конечно, не знал, – наверно, в своей жизни прочитал только устав и инструкцию к зубной пасте, но важен символ…
– Да мне события важнее, – заметил Андрей. – Что дальше было? Застали его с книжкой, и?
– С обычной проверкой выдавалось десять нарядов, но полковник был жесток и туп в своей ярости. Он криком разбудил всю роту, и мы смотрели с кроватей, как он обругивает солдата, который даже быть здесь не хотел. Ну, тот и не выдержал – врезал прикладом винтовки по челюсти, а когда полковник согнулся, выплёвывая зубы, врезал и по затылку. Полковник потерял сознание, и чины пониже, стоявшие рядом с ним, выкатили глаза и застыли на месте. Но быстро нашлись и избили солдата, а утром повели на трибунал.
– И что с ним стало?
– Никто не должен был знать, – ответил Сергей, отпив чая. – Нам не сказали ничего, но пошли слухи, что в суматохе его заперли, не забрав ремень. Ну, он и того…
– У вас там хоть кто-нибудь выжил? – спросил Андрей, поморщившись. – У тебя каждая история заканчивается чьей-то смертью.
– Да их было-то всего две. Согласен, страшная вещь, но в других частях насилия и убийств ещё больше. Не знаю, из-за чего это так. Одних словно кормят озверином, а другим специально нервы расшатывают. Вот и получается, что первые нападают на вторых, а вторые уже отвечают по-своему.
– Тяжело это, – задумчиво произнёс Андрей. – Как ты там продержался?
– Мне повезло, что жил тихо, не высовывался, потому и выжил. Там чем незаметнее, тем лучше. Ещё нужно вести себя, как болван, но после пяти месяцев страдания фигнёй получается просто отлично. Автоматически. Мозг тупо на автопилоте работает с парой функций.
Андрей кивал, отпивая горьковатый чай. Вечернее солнце, опускаясь за школьную крышу, последними лучами стремилось попасть завхозу в глаза, но ничего не получалось – не тот угол. Подсядь он чуть ближе – и тогда бы золотистые руки, сотканные из пыльного света глухой каморки, сразу бы потянулись его к лицу, ощупали бы каждый сантиметр. Подавшись вперёд и опустив голову, Андрей дал лучам возможность хотя бы коснуться кожи, хотя бы слегка согреть её, но продолжалось это лишь краткое мгновение. Поправив тонкую подушку под собой, он принял прежнее положение и стал рассказывать уже свою историю:
– У нас в школе в прошлом году пришёл один, скажем, «особенный» паренёк.
– У него какой-то дефект? – уточнил Сергей.
– Можно сказать и так. Но не физический. Хоть парень и похож на Горлума из «Властелина колец». Характер, кстати, соответствующий: хитрый и изворотливый, но при самом малюсеньком отклонении от его воли – взрывается, как вулкан в Помпеях.
– Хорошенький ученик.
– А то. Он нам столько бед принёс, Серёга, ты бы только знал… У него случаются приступы бесконтрольной агрессии, если довести. И все этим пользуются, кроме учителей, разумеется. Один старшак, сволочь, даже канал в интернете завёл с его реакциями. Доводит, достаёт камеру – и снимает. Он у нас и учителей всех обматерил, и в классе всем по синяку поставил. Ужас, короче.
Когда речь зашла о сквернословии, Сергей чуть не поперхнулся.
– И никуда его деть нельзя? – шокировано спросил он.
– Тут такая история… – ответил Андрей расстроено. – Школа может давать только рекомендации о переводе. Но сами оформлять перевод мы не можем. Сейчас школа такая же бесправная, как и её работники. К нам мужики и молодые девчонки не приходят из-за всей этой темы с домогательствами. Что стоит компании одиннадцатиклассников поймать молоденькую учительницу, когда та будет выходить с работы, и завести в тёмный переулок? Им даже не будет ничего особо. Ты же знаешь нынешних мамаш и диванных защитников – начнут винить жертву. Мол, не оделась бы, как проститутка, сыночка бы её и не захотел.
– Да в семнадцать лет у парней желание может вызвать даже стройное дерево в парке, – заметил Сергей.
– Вот и я о том же. А учительницам теперь в парандже ходить? В общем, возвращаясь к нашим агрессивным баранам. Мать у него такая же неадекватная, как и он. Во всем винит только учителей. Они его бьют – по его же рассказам – то головой об стену, то железной палкой, то ногами, всем педсоставом… Короче, устроили учителя тут бойцовский клуб, и никто про него не знает, потому что все первое правило клуба блюдут. Переводить эта мамаша своё дитятко отказывается. Говорит, обязанность учителей – воспитание, а отсюда следует, по её логике, что и обуздание гнева.
– Она бы ещё попросила обуздать ветер на улице или машину без тормозов.
– Вот! Идеальное сравнение! – воскликнул Андрей. – Этот ребёнок действительно без тормозов. Был случай, когда дети в снегу кувыркались, дрались и переругивались. Мимо шёл директор. Разумеется, тот парень выражений не выбирал, а потому маты неслись прямо-таки бурным потоком. Директор остановилась, определила источник брани и сделала замечание. Угадай, что было дальше?
– Её послали?
– В точку. В пятую, если быть точным. Ты бы знал, как дети напугались! Я тогда смотрел за этим в окно и видел, как веселье у охламонов сменяется ужасом и стыдом. Они отступили от парня, чтобы не попасть под директорскую раздачу, а кто-то даже убежал, сверкая валенками. Сам мальчик вообще не выкупил, что такого натворил, а потому спросил у директора, какого хрена она вылупилась? Отдаю должное: она не сказала ему ни слова, а только подошла, взяла за ухо и потащила в школу.
– Вот это у неё характер, – отметил Сергей, восторженно улыбаясь. – Сейчас же пылинки с детей сдувают, как ты говорил. Что она с ним сделала? Живой хотя б?
– Был бы он мёртвым, я бы не стал рассказывать, – с сожалением в голосе ответил Андрей. – В общем, он отправился через всю школу в кабинет директора, при этом матерясь. Таких сложных матюков я не слышал даже от соседей-алкоголиков. Остальное знаю по рассказам. «Красное ухо» сел в приёмной, пока директор пыталась дозвониться до его матери. Она тут же прибежала, стала высказывать претензии и чуть ли не переходить на тот же уровень лексики, что и её сыночка. Давила на то, что директор не имела права трогать ребёнка. Та ей в ответ, что мальчик не должен был посылать её и материть. Препирались долго. Сошлись на том, что парень извинится. Но я бы не рассказал этой истории, если бы он и тут не проявил характер. Знаешь, что он сказал?
– Ну?
– Дословно: «Извините, что послал вас в жопу». Здорово, правда?
Андрей засмеялся, да так заразительно, что Сергей не смог удержаться и безудержно захохотал тоже. Смех отражался от бетонных стен, усиливаясь, а потому казалось, что смеётся и само здание.
– Н-да, – протянул Сергей, вытирая слезу с раскрасневшейся щеки. – Вот это у вас кадры здесь, Андрюха…
Так травили байки до позднего вечера. Андрей, живший бобылём в неотделанной квартире, не горел желанием в неё возвращаться, о чём и сказал Сергею. Тот уже несколько раз посмотрел на часы и спросил, не пора ли другу домой. А друг был не против компании, но хотел дописать птиц именно этим вечером, чтобы завтра забрать домой и покрыть лаком.
– А тебя твои тараканы не потеряют? – спросил Сергей. – К здешним не приревнуют?
– Нет. Я и сам по ним скучать не буду, – ответил Андрей и похлопал по дивану, подняв облако пыли. – Здесь вон клопы есть. Эти ближе к телу.
– Смотри, чтобы не съели тебя, – хохотнул Сергей. – Мне потом не нужны проблемы. Начнут спрашивать, мол, куда дел тело? А что мне ответить? Придут сюда – а тут скелет. И всё, упекут.
– Тебе не привыкать жить в неволе, – отмахнулся Андрей.
– Справедливо.
Но друг не стал оставаться и надоедать, сославшись на то, что в нужную кондицию прийти не получится: ведь магазины уже не продавали, а смена была слишком ранней, чтобы выспаться и не ощущать похмелья.
– Ладно, армеец, – сказал он, вставая с дивана, – иди закрывать за мной. А то зайдёт какая-нибудь шваль и украдёт всё самое дорогое.
– Это что же? Ножницы на входе? Или знания?
– Твои краски, дружок. Так что в твоих интересах проводить меня. Ну, и ещё из джентльменства.
Сергей тоже встал и отвесил наигранный поклон. Парни пошли по тёмному коридору, освещённому только огнями надписей «Выход». Их оранжевого свечения хватало, чтобы сориентироваться. Свернули направо. Здесь окон было больше, и фонари высвечивали не только уличные тропки, но и дорогу по самой школе.
– Ну, бывай, работничек, – сказал Андрей, отодвигая щеколду входной двери. – На выходных можно будет…
– Посмотрим, – улыбнувшись, ответил Сергей. – У меня сейчас с финансами не так хорошо, как могло бы быть.
– А-а-а, – чуть обиженно протянул завхоз, носком ботинка стуча о бетонный пол крыльца. – Ну, как знаешь. Просто я подумал, что было бы неплохо…
– Было бы, – подтвердил Сергей. – Но не каждую же встречу. Нам с тобой тогда или вообще не видеться, или спускать всю зарплату на алкоголь и квартплату.
– Ну я же так живу уже несколько лет – и не жалуюсь, – шутливо признался Андрей.
– Вот потому у тебя на кухне одни тараканы и бутылки.
– Зато хоть кто-то ждёт.
Андрей протянул другу руку и, крепко сжав её, пару раз тряхнул.
– Ладно, трезвенник, работай. На камерах не забывай светиться и отчёты писать.
– Вот если бы ты меня не задерживал, я бы уже давно обход сделал. Ты это специально, чтобы меня уволили, а ты на место вернулся?
– Сдаюсь, раскусил! – ответил Андрей, изобразив руками озвученный жест и попятившись. Едва Сергей захотел остановить друга от неосторожного шага на ступеньки, как тот резво развернулся и размашистыми шагами в два притопа пробежал лестницу.
Закрыв дверь, Сергей ощутил смесь тоски и радости. Под конец беседы Андрей стал тяготить, словно навешивая на шею отяжеляющие гири, с каждым часом всё больше и больше. Сейчас он ушёл, забрав гири с собой, но в следующий раз всё повторится – новая тема, новая гиря, новая тяжесть. Как ни странно, тоска набухла ещё и с противоположного полюса. Появилась пустота внутри – не та приятная опустошённость, какая возникает после длительного разговора с хорошим человеком, а именно пустота – гнетущая и раздражающая нервы. Сергей хотел не бежать за другом, останавливать его и возвращать, а поговорить с кем-то другим. С созданием нежным и хрупким, длинноволосым и пахнущим свежими нотками духов.
«Н-да, – с сожалением подумал Сергей, выходя из тамбура. – Гормоны меня не обошли стороной, прям как школьника в пубертате…»
Но к тоске по давно забытому женскому обществу примешивалась и радость – как амбивалентная часть одного целого. Ведь Сергей был рад своему одиночеству – он мог заниматься любимым делом. Процесс творчества рождает идеальный образ того, что создаётся, и ограниченным количеством средств выразительности нужно попытаться идеала достичь. Нужно за многие часы работы воспроизвести то, что компьютер нарисовал бы за доли секунд. Нужно, чтобы всё это сделать, но не заорать на стены, – из-за несовпадения реальности с задумкой, – иметь железные нервы и бесконечную тягу к росту. И Сергей всем этим владел. Он скорее удовлетворялся тем, что перерисовка с образа точна в целом, чем досадовал на несовпадение бесконечной пропасти деталей и нюансов, которая их разделяет.
Но чувство уединённого творчества было только частью радости. При всём своём одиночестве в момент творения Сергей ощущал единение со всем культурным миром: как со всеми художниками до него, так и со всеми творящими ныне. Он был звеном бесконечной цепи смены стилей и направлений, чувствовал себя наследником и наследующим, а в глубине души надеялся, что и его картинами будут засматриваться художники будущего. И мысль эта, не оформившаяся ещё в слова самолюбия, блуждала по подкорке мозга каждый раз, когда он брал в руки кисть. Это отчасти помогало смиряться с несовершенствами картин. «Я расту, – думал он, смотря на отклонения от идеала, от образа, что сначала представлял себе. – Я отсеиваю лишнее. Через пару лет к картинке в голове я стану ещё ближе».
Так и проводил Сергей рабочее время, разве что отвлекаясь на обход. Несмотря на вдохновение, порой захватывающее целиком, следил за часами. Если бы ему кто-то позировал, он определённо попросил бы модель засекать время. Ответственность не позволяла с головой уйти в творчество. Эмоции за время перерыва сменялись работой разума. И так Сергей мог вернуться к картине с незамутнённым взглядом и что-то поправить, пока краска не засохла. «На обход идти надо, – думал он тогда. – Как раз вернусь с чистыми мыслями».
Он оторвался от прорисовки перьев всклокоченных соколов и вышел из каморки. Чтобы не включать свет, привлекая внимание редких ночных прохожих, взял фонарик. На каждом этаже висело по камере, под каждой нужно было показаться. Сергей начал с третьего, где учились младшие классы. Всё вокруг было понятно глазу: и детские голубые ромашки на стенах, такие спокойные и невинные, и стена почёта с отличившимися учениками – в спорте ли, в учёбе ли или в чём ещё. В основном, конечно, со стен смотрели прошлогодние отличники, зачем-то оставленные на три месяца в пустом коридоре. Видимо, чтобы пугать неподвижными взглядами сторожей. Сергею было неуютно под неусыпным немигающим взором в темноте. Попробуй объясни мозгу, что он в безопасности, когда десяток затемнённых детских лиц таинственно наблюдает за каждым твоим шагом!
Становилось тревожно, и Сергей поспешил осмотреться, засветиться на камерах и поскорее спуститься – от греха подальше. Висевшие над дверями фикусы не представляли интереса для сторожа. Сергей высветил фонариком каждую деталь коридора, подошёл к камере, посветил в объектив, помахал рукой. Потом быстро зашагал по лестнице на второй этаж.
Пугающие тьма и звуки – от капающего крана в туалете и стучащихся в окна веток – будто бы хотели испытать нового сторожа. В первую неделю он не мог работать над картиной или спать: любой порыв ветра отзывался грохотом оконных створок или стуком ветвей по крыше. Сливные трубы журчали, как расстроенный кишечник великана, и звуки проникали в кошмары, поднимая из едва начавшегося сна в холодном поту. Но Сергей ко всему привык, как солдаты привыкают к смертям и насилию на войне. Пусть пугающие места в школе ещё оставались – те же детские фотографии или шумный подвал, где замыкались водопроводные узлы, – но они наводили страху лишь когда стоишь рядом с ними, поэтому большую часть времени Сергей без труда сохранял относительное спокойствие. И думал: «Глядишь, к концу месяца и детишек этих бояться перестану».
Первый этаж внушал больше опасений. С него проще всего было попасть в школу. Если бы кто-то поразбивал окна, а потом пролез внутрь, как бы Сергей смог помешать? Понятно, если придёт тщедушный бездомный, – хватит подуть в его сторону для победы. А если кому посильнее понадобятся деньги, и он по глупости полезет сюда, не догадываясь, что всё ценное надёжно скрыто за толстыми дверьми? Вряд ли Сергею поздоровится. Армейские тренировки показали ему азы рукопашного боя и только. Из захвата он освободиться не смог бы, как бы ни старался.
И действительно, глупые дети бывало обстреливали окна камнями, стремясь скорее привлечь внимание, чем нанести ущерб. И закидывали именно коридор, а не кабинеты, где их мучают алгебрами и литературами. Когда Андрей рассказывал об этом, друзья удивлялись такой недальновидности. Сошлись на том, что дети страдают от дефицита внимания, и не ругать бы их, а обнять и пожалеть. Но разве подумаешь о таком, когда имущество, за которое отвечаешь, уничтожают?
В эту смену повезло: школьный двор пустовал, и только белый пакет шуршал по дорожке перекати-полем. Прохладная летняя ночь опустилась на город, охлаждая асфальт и горячечные мысли людей.
На асфальте перед крыльцом «счастливые» выпускники вывели дату и школьный звоночек. В такой звонят первоклассницы на первой линейке осенью и на последней весной, сидя на плече выпускника. Ниже рисунка кто-то трафаретными буквами написал: «Прощай, школа». Только вот запятая отличалась по цвету и не так сильно затёрлась – видать, ЕГЭ по русскому в этом году прошёл скверно.
Обойдя этаж и посветив фонариком в камеру, Сергей вернулся. Впечатления от ночной улицы захватили мысли, а потому прежние творческие порывы отпали сами собой. «Было бы важно, – думал он, заходя в каморку, – я бы запомнил. А так – мелочь и чепуха».
Закрыв дверь, он посмотрел с трёх метров на соколов, выведенных застывающей краской, и поразился, как картина приблизилась к замыслу. Казалось, любая другая деталь на полотне будет лишней, разрушит очарование. Сергей, всматриваясь, застыл на месте и не понимал, чем ещё собирался раньше дополнять картину.
– Ишь ты, – сказал он сам себе, подходя ближе, – полетели, соколики.
Он думал, что заметит несовершенства, но и так не выявилось ничего, что можно было бы поправить. Лучше всего теперь было бы открыть форточку, чтобы краска высохла, и уйти куда-нибудь подальше.
Так он и сделал. Сухой прохладный воздух пополз по потолку и стенам, выгоняя запах краски. Сергей накинул на плечи плед и вышел в коридор. Но очарование ранней ночи так притягивало, так звало надышаться, насмотреться и дать прикоснуться к коже тихим дуновением июльского ветра... Настойчивость природы одержала верх, и Сергей, сменив накидку пледа на легкую ветровку, вскоре вышел на крыльцо, – он поддался порыву.
Сразу же стало легче дышать и думать. Ступени были пыльными, но Сергей сел на них, для приличия несколько раз проведя рукой. Он радовался избавлению от безвоздушного гнёта четырёх стен. Просто сидел на крыльце, видя, как переползают по асфальту пылевые змейки. Потом стал смотреть на беспокойное небо. Затянутое густыми тучами, оно беспокойно шевелилось в вышине, словно одеяло мучающегося кошмарами бога. Он видел миллионы разочарованных людей, жертв, погибших на войнах, облучённых радиацией детей и раковых больных... Видел много ужасного в своём вечном сне, но не мог проснуться с времён семидневного сотворения. Только и оставалось ему ворочаться свинцовыми тучами на летнем небе, бредя этим умирающим миром.
Сергей же смотрел за почерневшими облаками, что высоко бугрились серыми опухолями – между Землёй и космосом. Ветер крепчал, и ветки стучались в окна и крышу всё громче. В серых комках облачного одеяла то и дело вспыхивали молнии, пока не доходя до земли. Сергея завораживала эта картина гневной природы, когда замолкали птицы, когда даже крикливые сороки прятались в своих блестящих гнёздах. Когда собаки прижимали уши и стелились у хозяйских ног, кошки убегали в укрытия, а человек с опаской смотрел на хаос за окном, надеясь, что ветер не повалит дерево на его машину.
Очередной небесный всполох с запозданием дополнился мощным хлопком, и в ответ завопили сигнализации автомобилей. И с неба полило, как из пробитой цистерны. Дождь пошёл струями, но Сергей сразу встал под козырёк, не успев и намокнуть – только чуть капнуло на голову и плечи. Часто-часто застучало по крыше. Полилось по ржавым трубам, вымывая сор. Перекати-поле пакета прибило к асфальту, и теперь оно плыло по ручейкам, как тонкий айсберг, поджидающий встречи с таким же плоским Титаником.
Эта лента кадров тут же запечатлелась в памяти Сергея, как в плёночном фотоаппарате, и желание проявить хотя бы один из них захватило мысли. Взгляд художника улавливал все детали, которые хотелось бы изобразить, и тут же представлялась палитра нужных цветов. Но осознав, что придётся слишком многое купить, Сергей отбросил эту задумку и просто продолжил жадно смотреть на помпезную и симфонически выверенную ярость природы.
Переждав непогоду на крыльце, он, наполненный всеми этими кадрами и впечатлениями, так устал от них, что вернулся в каморку. Не раздеваясь, лёг на диван с клопами и блаженно уснул до следующего обхода.