Иллюзия выборов

День 2

«Сегодня я проснулся тяжело; прилив сил пришёл совсем слабый. Я должен был выспаться за день (вместо привычного ночного сна), но звуки с улицы помешали. На игровой площадке кричали дети, на них – матери, рядом ещё сидели подростки с рэпом из колонок. Ну, и всё остальное мешало тоже: машины, ревущие на дороге, поезда, заставляющие дребезжать хрусталь на полке, как колокольчики... Короче говоря, я провёл в лёгкой беспокойной дрёме где-то шесть часов.
Ещё сказался недавний кошмар. Странное дело: Бойцова не видел вживую ни разу, лишь посла его недоброй воли, но это бандитское лицо нависает надо мной с баннеров, будто наблюдая. Если я забываю, что должен сделать, если мне кажется, что наваждение вот-вот исчезнет, – я сразу слышу в голове грубый голос того амбала как напоминание о долге. Как церковный набат, зовущий к службе. Не закончить бы её панихидой.
Когда до выхода из дома оставался час, я нехотя встал. Причём неудачно: правый глаз сразу попал под луч солнца, ослепивший зрачок бело-жёлтым пятном, и я не смог сдержаться, чтоб не прошипеть от боли. Всё переливалось зелёным и синим. Прищурив уцелевший глаз – роскошь, недоступная Полифему! – я взглянул на своего Одиссея. И этот Одиссей, сияя бесчисленными мечами, грозно посылал их в окно, оставаясь в отдалении – на лодке не доплывёшь, разве что лет через двести, когда изобретут космический фрегат. Я мысленно пообещал солнцу отомстить через пять поколений, передав свою волю наследникам.
Ушёл в ванную. Принял душ – он освежил, но не вынес муть из головы. Одна надежда была на кофе. Пока закипала вода в турке, думал. Плыл по реке мыслей, огибая острые рифы размышлений о чёртовом Бойцове (я помню, что должен тебе!), подбирался к заветному острову – к Даше. Приятно было додумывать что-то о человеке, которого знаешь всего пару часов. Может, мне только кажется, что она такой же архаик, как и я? А восторженная память об устоях прошлого – всего лишь заслуженная дань? Я уважал подвиг русского народа тех лет (и презирал последующие чистки и лагеря). Санька с Сенькой тоже. У Саньки так вообще прадед до сих пор живой. Сухонький, как Кощей, и так же чахнет над златом медалей. Правда, Санька никогда о нём не рассказывал с таким же огнём в глазах, с таким же благоговейным фанатизмом. И, несмотря на всё это, взгляды на жизнь у нас разные.
В общем, хотелось бы верить в правильность предположений о Даше. Пока мы будем вместе наедине (дыхание от одной этой формулировки перехватывает!), я надеюсь узнать её поближе. Всегда хочется верить в лучшее. Даже когда стоишь на краю обрыва с камнем на шее. Может, в воздухе тебя подхватят?..
И как же хочется верить, что это будет ангел, а не гарпия.
Тем временем турка вскипела и запах кофе наполнил маленькую кухоньку. Я вылил в кружку половину из турки и закинул ещё пару ложек растворимого «пороха», чтобы точно взлететь на нём. Пил без сахара. Этакий эспрессо для великана.
Подействовало почти сразу. Конечно, не бодрость после восьми часов спокойного сна, но жить можно. Думал, может, досплю на работе после обхода. Закинул ещё в рюкзак пару книг – а то Шекспир у Даши быстро закончится. Выбрал «Фауста» в переводе Бориса Леонидовича («Гамлета» тоже от него). Положил ещё Тургенева – «Дым» и «Новь». Эти романы, как мне думается, прочли только филологи, так что познакомлю Дашу с прозой, о которой она сама бы не узнала.
Вышел из дома подавленным и осовелым, с ещё мокрыми волосами, уже отрастающими после армии. Ещё пару месяцев – и буду завязывать в хвост. Как настоящий панк. Хотя нет. Панк бы не полез в душ по своей воле.
Рука была занята Бойцовским кейсом. Просто прикасаться к нему было неприятно, а уж нести на «точку вброса»… ох, пройти бы мне мимо мусорки без соблазна избавиться от груза. Но надо было вынести его из дому.
Пока спускался, в подъезде встретил соседей, курящих на лестничной площадке второго этажа. Один из них, синий в той же степени, что и красный, давно ухаживал за моей мамой, всё надеясь когда-нибудь «оставить своего жеребца в наших конюшнях». (Даже цитировать эти слова омерзительно). Видимо, за год моего отсутствия такого не произошло. Потому он снова предпринял попытку «наладить контакт» – подошёл ко мне поближе, чтобы «по-отечески» положить свою руку мне на плечо, и спросил:
– А когда мамка дома будет?
И дыхнул таким перегаром, что я сам чуть не охмелел. Пришлось осторожно отстранить это тело, хотя оно и протестовало. Пока я спускался, сосед кричал вслед: «Ты же мне почти как сын!»
Ублюдок. И двух лет не прошло со смерти отца, как объявился. Таких бы вот ухаживателей – вниз башкой бы с лестницы. Я только ради приличия не реагирую на его выходки. Правда, разок пришлось с ним серьёзно поговорить – перед отправкой в армию. Мы возвращались с мамой из военкомата, а он не давал пройти, уговаривал зайти к нему, обещая дать золотые горы, да хоть Эльдорадо, – лишь бы мама к нему зашла. А ведь тогда всего два месяца со смерти отца прошло! Мы протискивались мимо соседа, пытались обойти – без толку. Этот гад лез под ноги, лебезил, чуть ли не под юбку маме заглядывал. Мне редко хочется кого-то ударить, – я считаю, что любой конфликт нужно решать словами. Но сосед пытался стать исключением из моих правил – всеми возможными способами. И, в конце концов, одновременно ущипнул маму за зад и схватил за грудь. Не успел я понять, что случилось, как мать ответила звонкими пощёчинами по красному лицу соседа, так что его свинячьи глазки и картофельный нос аж перекосило. Такого гнева на лице мамы я не видел раньше никогда. Такой злобы, такого выраженного одними глазами пожелания долгой и мучительной гибели. Сосед понял это послание и, как сбитый не насмерть пёс, поковылял на обочину своей квартиры.
Когда вижу его – всегда вспоминаю тот день. Всегда готов почесать костяшки пальцев о его скулы. Чего у армии не отнять, так это физической подготовки. Я, конечно, похудел на тех рационах, но набрал массу в мышцах. Даже если теперь не слежу за питанием и делаю упражнения редко, сила в руках пока есть – соседу, может, и стоило бы узнать, с какой скоростью я её могу приложить. Тогда удар получился бы действительно мощным.
Но что-то я слишком много уделил слов этому отбросу. Не оскверняй он память отца, я бы и не заострил на нём внимание. Но он настырно пытается встать на его свято место, наивно полагая, что оно пусто не бывает. Вот только место отца не займёт никто. И уж точно не такое ничтожество, как сосед-алкоголик.
Когда я вышел из подъезда, захотелось вернуться в квартиру и принять душ – смыть с себя всю эту грязь. Но времени не оставалось: до смены было не больше двадцати минут. И я поспешил. Пока шёл, старался не думать, как эгоист, о своём повреждённом внутреннем мире – сосредоточился на целостном внешнем.
Может быть, это привычка, но мне кажутся симпатичными краснокирпичные дома, стоящие через один с типовыми панельками. У многих подъездов высажены цветы – руками тех из пенсионерок, у которых нет дачи, но есть свободное время. Правда, не было бы «украшений» из подручного мусора от местных «мастеров на все руки» – было бы лучше. То из пятилитровки сделают домового, то из шины лебедя вырежут, то на пеньке отработают навыки макияжа. Но в целом облик дворов русской глубинки вызывает у меня тёплое чувство ностальгии по чему-то утраченному. Наверно, по детскому чувству непосредственности, когда у тебя нет ни знаний обо всём плохом и хорошем, ни эстетического вкуса, ни полноценного воспитания. И ты смотришь на лебедя, на крашеный пенёк, на бутылку с ручками и ножками – и восторгаешься замыслом. Это потом кто-то, может быть, перерастёт такое, сам сформирует у себя эстетический вкус, познакомится с хорошей живописью и скульптурой. С более удачными клумбами, в конце концов. Увидит всё несовершенство – и даже уродливость – обычного городского двора. Но кто-то другой останется на том же уровне восприятия «прекрасного». Придёт на смену нынешним «декораторам». И воспитает ещё одно эстетически потерянное поколение.
Я наблюдал ещё за пыльными придорожными листами деревьев, качающимися вслед за проезжающими машинами от ветра. Захотелось даже как-то поэтично это всё описать. Я, конечно, не мастер, но выдумал что-то такое… Листья пили солнечный сок – вечерний, оранжевый. Перед сном пылинки на них обагрятся, и зелёные клетки напьются звёздной крови, поглотят её – и отдадут обратно особый воздух, вечерний. Холодный, леденящий душу, освежающий.
А потом включился художественный взгляд – моя рука попыталась нащупать фантомную кисточку где-то в кармане, но, конечно же, там было пусто. Да и какие кисточки на улице. Подумалось, что у меня с собой есть хотя бы пустой холст. А пока можно было сделать просто набросок на бумаге. Чтоб не забыть образ, я сел на скамейку и в нескольких словах описал замысел, а потом схематично набросал композицию. Солнце чуть сбоку, пыльный куст посередине, всё остальное – детали двора.
Едва ли не опоздал на работу из-за этого. Сначала дошёл до запасного входа – и прислонил кейс с бланками возле двери, за кустом, чтобы пронести в школу потом, без свидетелей. Потом вошёл с основного. Сменщица уже ходила по первому этажу, убрав руки за спину, насупившись, будто бы я и вправду задержался. Чтобы сгладить «гнев», я поздоровался – с самой широкой улыбкой, на которую был способен, – и затараторил о «треклятом будильнике». На ходу выкрутился как-то так: «Вот выдали семь смен подряд, а выспаться не дали. Теперь перестраивайся, бойся опоздать».
А дежурная отговорилась, что это она не из-за меня такая – это ей «не нравится здешняя охрана». И кивнула головой в сторону Вадима. Это тот же парень, который и вчера тут охранял. Он стоял теперь в конце коридора навытяжку, по уставу, и только внимательно смотрел вокруг, как бультерьер на цепи. Только цепь его бесплотна, и, если придёт приказ на уничтожение, он спокойно с неё сорвётся. Даже с превеликим удовольствием. Его следовало опасаться – это я понял о нём из рассказа Даши. Слово не так – получишь дубинкой по хребту и прикладом в зубы. Я рефлекторно провёл по ним языком. Потерять их, конечно, не хочется. И ответил вот так: «Да кому эта охрана понравится? Но наше дело маленькое. Смотри за обстановкой и терпи тех, кто смотрит за тем, как смотришь ты. Может, за ним тоже кто-то наблюдает?»
И действительно – Вадим стоял расслабленно. Голова его была пуста и свободна. Как ночной биотуалет в городском парке. Грубовато, конечно, но отчего-то омоновца я могу охарактеризовать только так – это личная неприязнь с первого взгляда. Небеспочвенная, как оказалось.
Сменщица быстро ушла, а вот выборщики копались, как обычно, долго. Я изнывал на входе больше часа. Люди всё шли и шли отдать свой голос. Лучше бы дома сидели – всё равно всё решает невидимая, но крепкая рука одного из кандидатов. Или не одного? Может, в другом районе все школы подкупил ещё кто-то? Не всё ж Бойцову своих гонцов подсылать. Его могли и опередить.
Впрочем, другие районы и школы «вне моей юрисдикции». Мне доверили – директор школы и Бойцов – только один объект, и только за него я отвечаю. Но как провернуть ту аферу, которую на меня возложили, без вреда для окружающих? Я не знаю. И за эту неделю мне нужно найти способ.
Выбор – это всегда вопрос жертвы. Выбрал что-то одно – уничтожил другой вариант. И каковы шансы, что он не был правильным? С моральной ли стороны, с материальной ли – без разницы. Каждый раз мы жертвуем своим потенциально лучшим будущим и живём в созданной нами вселенной без возможности вернуться на развилку и пойти иным путём. Мы пропускаем судьбоносные выборы, выбирать предпочитая бытовые мелочи – завтраки, обеды, формы досуга. Но ведь отсутствие выбора – это тоже выбор. И эта двухчастная система всегда имеет третий вариант – игнорирование. Он есть почти всегда.
И какой же выбор у меня? Первый вариант: отнести кейс с бланками Бойцова в прокуратуру или полицию, написать заявление об угрозах, попросить защиты. Но вероятность подкупа органов правопорядка так высока, что меня могут оставить в отделении до самоличного приезда помощника будущего мэра, чтобы тот провёл надо мной «воспитательную беседу». Или показательную казнь.
Второй вариант: я могу просто-напросто исполнить его волю. Подчиниться. Обмануть ожидания многих людей о грядущих переменах в городе – ведь Бойцов пришёл не строить, а разрушать. Подставить Дашу, рискнуть подставить и себя. За подлог и срок положен.
И, вариант третий: я могу не делать ничего. Просто уничтожить бюллетени без доказательств и скрыться. Уехать, не знаю, к Поле. Без предупреждения. Прилечу, как октябрьский снег, благо деньги есть. Но что потом? Работать нужно, жить негде – а родной город опасен. А мама? Что сделают с ней, если уже грозились отвезти меня в лес?
Три дороги – и все в пропасть. Если бы мне пришлось выбирать сразу, я вряд ли бы смог это сделать. Хорошо, что есть несколько дней впереди. До развилки нужно дойти – а там видно будет.
Пришла Даша. В красивом служебном платье с блестящими пуговицами и значками своего отделения, в пилотке, прикрывающей белые волосы и ровный пробор. Сегодня вместо одной косы были две аккуратные косички. Не хватало только белых бантов размером с ладонь и школьного платья... А потом я посмотрел на её лицо. Это какая-то магия – Даша умеет, почти совсем не используя косметику, убрать всю детскость, но добавить женственности. Я смотрел на её выразительные губы. Всматривался в поразительную глубину её глаз.... Ещё вчера рядом со мной сидел просто незнакомый человек, который просто пришёл на работу. А уже сегодня Даша твёрдой поступью вошла в праздник, который сама же и принесла.
Она пошутила: «Сейчас доешь меня взглядом, а поздороваться и не успеешь». И правда. Смотрел я на неё неприлично долго. Но это реплика была не от смущения – это была какая-то благодарная радость, что ли. Мы заговорили:
– Привет, Даш, привет. Извини, не мог оторваться. Ничего не поделать – нравится мне твоя форма.
– Ах, форма? – и она, как мне показалось, изобразила удивление. – Нужно сводить тебя в наш военторг. Там этой формы – завались. И откуда у тебя такой интерес к форме, если не секрет?
– От армии, – тут я улыбнулся ей в ответ. – Там-то форму полюбишь. И даже не играет роли, хочешь этого ты или нет. Но давай-ка мы съедем с этой темы. Скажу банальность прямо: ты необычайно красива.
И тут вмешался Вадим. Он как-то незаметно подошёл и спросил:
– Чего это ты так расфуфырилась, Дашка? Ты ночью не думай сюда кого-то водить. Камеры же. Разве что со сторожёнком договоришься, но он какой-то пришибленный.
Такие слова меня, конечно, не разозлили, но было неприятно:
– Я тут сижу, вообще-то.
– Ну и сиди дальше. Не видишь – я с человеком разговариваю?
Я перевёл взгляд в сторону – промолчал. А вот Даша за словом в карман не лезла. Она знала, что древняя, как десять заповедей, мужская скрепа «Женщин не трогать» (поправка: своих жён, сестёр и прочих «можно») крепка в сознании типичного мужчины при власти. И ответила холодно:
– Не твоё дело, Вадим. – И это прозвучало совсем по-военному, как будто вместо имени она сказала «рядовой». – Сдавай смену и уходи. И людей оскорблять не смей – человек тебе ничего не сделал.
– Да это я ему сделаю, если рыпнется. Если бы ему что-то не понравилось, он вытащил бы язык из задницы, вышел бы раз на раз, как мужик. А раз терпит – пусть терпит дальше.
Я не реагировал, будто ко мне эти слова не относились. И Вадима это выводило. Он хотел выплеснуть агрессию – раз на Дашу не получилось, то на меня. И продолжал:
– Ты глаза-то не отводи, когда о тебе говорят. Ну, чего застыл, как статуя?
Даша держала оборону вместо меня:
– Отстань от него. Он тебе ни слова не сказал, а ты его уже метелить хочешь? Если энергию выплеснуть некуда, грушу побей или девушку заведи, ей-богу.
– Заметь, не я это предложил, – оскалился Вадим в ответ.
Он резко обнял Дашу за талию, прижал к себе, как куклу. И попытался приблизиться к её губам для насильного поцелуя. Я только было встал с места, чтоб заступиться и дать отпор, но Даша сама смогла постоять за себя: тут же прозвучала пощёчина, громко усиленная эхом коридора. Мне сперва показалось, что она была одна-единственная, что это просто так множится звук среди школьных стен, но на самом деле Даша продолжала хлестать Вадима, пока он не отпустил её.
Вырвавшись, она спряталась за моей спиной. Я вынул из металлического футляра кнопку вызова полиции, пока Вадим глупым взглядом смотрел на нас, ничего не понимая. Его щёки покраснели, кое-где даже проступили царапины. Он провёл языком по верхней губе, выплюнул нам под ноги розовую слюну – видимо, во время пощёчин зубы оцарапали щёки, – и сказал:
– Ну и сучка ты, Дашка. Нашла за кого заступаться. Вот я его на твоих глазах сейчас и отделаю – посмотрим, как вы оба запоёте.
– Не отделаешь, – я ответил твёрдо, показав пальцем на кнопку. – Только тронешься в мою сторону – я нажму. Пока ты меня к полу прибиваешь, приедут менты. Свидетель у меня есть. Побои с меня снимут. И это будет нападение на сотрудника при исполнении, а в твоём случае – ещё и превышение полномочий. Минимум пятнадцать суток за хулиганство ты отсидишь. Пока будешь сидеть, я напишу заявление. И плевать, что ты из органов. Мой свидетель тоже. Так что ты сейчас тихо и мирно отойдёшь от нас, откроешь дверь тамбура – и немедленно покинешь охраняемый объект. Твоя смена кончилась.
Я спокойно проговаривал эти слова, пытаясь быть невозмутимым внешне, но мозг соображал очень резво, и быстро подсказывал нужные фразы в нужный момент. Я не знал, подействуют ли они, но надеялся, что Вадим не совсем уж глупое и недоразвитое животное. Хотел верить, точнее. Пускай вера и молитвы в таком случае, конечно же, не помогут. Бог где-то далеко, за облаками и космосом, а быдло, грозящееся меня покалечить – прямо передо мной.
К счастью, мои слова сработали. Вадим молча сплюнул ещё раз нам под ноги и, потирая щеки, ушёл в тамбур. Дверь за ним хлопнула с такой силой, что оконные стёкла задрожали. Думаю, с дверного проёма даже посыпалась штукатурка. И наступила тишина.
Как я застыл в напряжённой позе, готовясь к битве, так и не двигался, ощущая каждую жилу натянувшейся и готовой порваться от напряжения. Пока Даша не сказала:
– Кажется, мы спаслись.
– Сам не ожидал, – признался я в ответ.
– …Это правда?
– Что именно?
– Что ты нажмёшь на кнопку – и сюда сразу полиция приедет?
– Почти, – начал я объяснять, убирая кнопку обратно. – Они ещё несколько раз позвонят до приезда, мол, не случайное ли нажатие? Если не ответить – приедут. Ответить – зависит от слов. Вадим мог просто взять трубку и сказать, что это ложная тревога, если был бы поумнее. И тогда меня бы оштрафовали. После того, как твой друг меня бы избил, конечно.
– Он мне не друг. И хорошо, что он ушёл. Но теперь тебе нужно быть осторожнее. Утром он совершенно точно придёт смениться пораньше, чтобы подкараулить тебя.
– Об этом я и не подумал. Сейчас ведь даже перцовый баллончик купить негде.
– У меня есть. Только это тебя не спасёт. Ещё и школу потом не проветришь. Проще будет всю неделю стараться его избегать или звать с собой кого-то, чтоб сидел до его ухода. А утром, так уж и быть, я тебя прикрою.
– Это мило с твоей стороны, – и здесь я попытался улыбнуться в ответ, но получилось вымученно. – Не думал я, что он опасен до такой степени. Хотя… стоило догадаться после твоего рассказа.
– Он обо всех, кто кажется ему слабее, пытается кулаки почесать. И чешет. На моей памяти не было ещё человека, который бы смог избежать потасовки с ним.
– Ну, допустим, сегодня у меня получилось, – заметил я не без гордости. А Даша чуть улыбнулась в ответ.
– Да, всё же, один случай отпора на моей памяти будет. Но это ещё не конец.
– Понимаю. Хрен он успокоится, пока не настучит мне по тыкве. Ладно, буду звать Андрея сидеть со мной по вечерам, пока ты не придёшь. А дальше и ты меня защитить сможешь.
– Нас, конечно, обучали самообороне, но Вадим не будет стоять на месте, как кукла-тренажёр.
– Ну хоть чем-то они отличаются! А то по уровню интеллекта – одно и то же.
Даша тихо посмеялась над моей шуткой. Потом взяла ключи от кабинета с бюллетенями и пошла на свой пост – молча, но будто приглашая присоединиться, – я чувствовал это. Захотелось сказать ей вслед что-то приятное, комплимент или какую-нибудь правду о ней – хотя, в сущности, это было бы одним и тем же. И я решился:
– Ты всё-таки замечательно сегодня выглядишь, Даша.
Она остановилась, взглянула на меня вполоборота и, на мгновение покраснев, спросила:
– А вчера я, значит, красивой не была?
– Была, была! Но сегодня…
– Что – сегодня?
– Сегодня ты выглядишь просто великолепно. Есть причины?
– Да, всего одна. Мне захотелось. Просто-напросто захотелось побыть красивой. Вчера настроение было другое. А сегодня – вот… Хм, а тебе разве не нужно делать обход?
Я совсем было забыл в суматохе о своих обязанностях. Поэтому быстро встал, выдвинул проскрипевший ящик стола и вытащил ключи от сторожки. Сказал, что сейчас вернусь, пошёл туда и вынул ключи от запасного входа, чтобы втащить кейс под лестницу – про него я тоже чуть не забыл. А потом вернулся к Даше и сказал:
– Ты поставь пока чайник. Жаль, что с ромашкой чая нет. Нервы успокоить бы не помешало.
– Поддерживаю. Давать пощёчины этой сволочи было приятно, но страшно. Он же мог просто сжать меня и раздавить.
– Главное, что не раздавил. И давить не подумает.
– Мне кажется, он сейчас как раз об этом только и думает.
– А дворовая собака думает только о куске мяса. Общее у них одно – желания не сбудутся. Меня в армии тоже кое-чему подучили, я отпор дать этому… индивиду смогу.
По-пацански хорохорясь, в глубине души я испытывал стыд за свои слова, но только они и пришли в голову. Мысленно сказал сам себе, что это было в первый и последний раз. Опускаться до уровня Вадима и иже с ним не хотелось. Даша только покачала головой:
– Всё равно – не стоит. Лучше быть выше этого, как ты сегодня сделал, и не отвечать кулаком на кулак. Проще всего ответить, конечно, быстрыми ногами. Он ведь привык в полной боевой разгрузке бегать за демонстрантами.
– С завтрашнего дня начну тренироваться, – отшутился я и пошёл показываться камерам второго этажа.
И, хотя опасность уже миновала, я всё ещё чувствовал остатки адреналинового бурления в крови. Впервые за несколько дней ощущалась бодрость. Словно кофе, который я выпил дома – это заложенный заряд, а выброс гормонов – горящий фитиль. Голова мыслила ясно, как после долгого сна. Я пробежал по этажам трусцой и быстро вернулся. Чайник уже закипал. Даша сняла пилотку, положила её на стол возле монитора и только-только раскрыла «Гамлета» на последнем действии. Ей оставалось самое интересное. Перечитать бы и мне забыв, конечно, содержание. Я спросил:
– Как идёт?
– Видимо, пока не пойдёт, – и Даша вложила закладку меж страниц, закрывая книгу. – Но в целом неплохо. Конечно, не такое впечатление, как если бы я не знала концовку, но теперь я понимаю, что к ней привело. А ты чего так быстро примчался? Обещание бегать исполнил?
– Вроде того.
Я подсел рядом, но не слишком близко – чтоб не вторгаться в личное пространство. Мы неловко молчали несколько секунд, пока чайник не щёлкнул. Меня не тревожило, что мы пока что не можем с ходу завести разговор. В конце концов, знакомы ведь чуть больше суток. И за эти сутки ничего особенного-то и не случилось. Отвели мальчика, поговорили о литературе и власти – всё мелочи, всё пустяки. Но ведь в каждой такой мелочи можно отыскать жемчужину, собрать их на ниточку и за неделю создать драгоценное ожерелье?..
Почему человек просто не может залезть другому в голову? Почему? Ведь другие – это не ад, как утверждал Сартр, а только отдельный мир, который может оказаться адом. Другой Вадим – это ад. А другая Даша? Она умеет, используя женскую магию, обещать, не обещая, словно даёт разрешение на сближение со своим миром. И мир этот – точно не ад. Но можно ли считать человека другим, если он становится для тебя своим? Слова Сартра напомнили мне русскую фразу «Чужая душа – потёмки». И в потёмках заблудился Данте, а потом попал на экскурсию в ад…
Задумывался обо всём этом, пока чайник не закипел. Даша сама залила заварку – и запахло терпкой горечью зелёного чая. Потом достала из холодильника печенье. Я ждал, пока чай заварится, и наблюдал за облачком пара из фарфорового носика.
Думал ещё, просидим ли мы опять в тишине? Начать ли разговор первым? Но о чём? Мы ведь должны продолжить то, на чём остановились в прошлый раз, потому что разделивший нас день сократился до пары часов бодрствования. Даша, видимо, выспалась, раз выглядела так свежо. Или тоже взбодрилась после ситуации с Вадимом. Разговор решила начать она:
– А у тебя есть… ну… кто-нибудь? Ты только ничего такого не подумай! Просто ты всю неделю проводишь здесь наедине со мной. Вдруг твоя девушка против?
Я, пытаясь сдержать волнение, проговорил:
– Никого у меня нет, – но, чтобы фраза не показалась такой резкой, стал пояснять: – Была вот одна. Обещала дождаться из армии, да увы. Но, допустим, у меня был бы кто-то. И что я должен был бы сделать? Уволиться? Держаться от тебя подальше, как от прокажённой? Это же такие глупости! Мы ведь не собираемся здесь устраивать развратные оргии, ей-богу.
– А так хотелось, – Даша хохотнула в ответ. – Я ведь и плётки принесла…
– Как жаль, что они тебе не пригодятся. Но в спортзале висит груша, можешь попрактиковаться на ней. Тебе открыть?
– Да как-нибудь в другой раз.
– А у тебя молодой человек не ревнует, что ты здесь дежуришь с каким-то сторожем?
– Был бы – ревновал бы. Но, к сожаленью или к счастью, ревновать некому. Разве что мама волнуется, что я потом весь режим сна собью. А будто у меня есть выбор? Я бы лучше днём тут сидела – да днём на участке больше всего народу. Парни нужны.
– Ох, не женская это работа – днём дежурить вместо кого-то.
И мы снова замолчали. Она свободна. Я свободен. И, думается мне, что она спросила о ревности неспроста. Хотела таким образом узнать моё положение. Я ощутил этот порыв ещё вчера. Да и сам задавался схожим вопросом, но первенство досталось Даше. Теперь можно даже записать, что у неё ко мне есть интерес. Карандашом в журнал поставить эту отметку – я-то свою записал бы ручкой, обвёл бы.
Мне захотелось положить ладонь на Дашину коленку, чуть виднеющуюся из-под платья. Захотелось приобнять – но не как это сделал её сослуживец, а нежно. Не как собственник, а будто спрашивая разрешения на прикосновение... Я не умею быть с девушками настойчивым и бронебойно упрямым. Это мерзко – вся эта грубая прямота и все эти наглые хватания за причинные места. Я ценю атмосферу, созданную обоюдной загадочностью только-только возникающей связи, а не мужицкое завоевательство. Мне нужно что-то большее, чем обычное соитие тел, чем пододеяльное сплетение рук и ног. Важно то, что останется после. Если разомкнёмся, то и смыкаться не стоило. Должна остаться связь. Любовь ли, влюблённость ли – ярлыки, не суть важно. Что-то кроме.
Чувства всегда выше языка обычного человека. Назвал один поэт любовь тяжкой гирей на чужой ноге, другой – судьбы скрещением, третий – голубым пожаром, чумой, заразой. А тебе ни одно определение не подходит. И собственного ты дать не можешь. Не в силу скудного словарного запаса или бедного спектра эмоций. Просто не можешь вдохнуть необычное чувство в слово обычное. У гениев вот получается. У талантов выходит как-то общо, блекло. А обычному человеку и не стоит пытаться придумывать какие-то определения. В итоге всего лишь немного изменит чужие слова – как сорвёт шубу с чужого плеча. Да вот только драную, без рукавов, холодную. Поэтому лучше не кромсать выверенное во всех отношениях высказывание. Оно вам не принадлежит, чтобы так нахально им распоряжаться.
Даша, заметив, что я задумался, спросила:
– Чай пить-то будем? Напомни, с сахаром тебе?
– Без. Печенье и так сладкое.
– Как скажешь.
Даша разлила заварку по кружкам. Долила себе кипятка до края, а я же немного разбавил. Мы сели друг напротив друга. И оба ждали слов – каких-нибудь. Возможно, даже реплика о погоде была бы уместной. И Даша начала:
– А кто тебя там не дождался-то, на гражданке? Ты упомянул вот.
Я проглотил печенье, запил его чаем и ответил:
– Ну, кто меня не дождался. Очевидно, девушка. Будь у меня парень, в армию я бы не попал.
Даша чуть покачала головой – и закатила глаза, улыбнувшись:
– Ты шути, да не отвлекайся. Чего это тебя не дождались?
– Я бы сказал, чего, да ругаться не хочется. Крепкими словами – тем более.
– Попробуй помягче. Ситуации смягчать умеешь, так что смягчишь и слова. Ну, что она?
Я кратко пересказал ей историю со Светой. Окончил нашей недавней встречей, когда я испортил её портрет, когда я был у неё в гостях в последний раз. Было ли мне жаль картины? Да. Но больше – жаль своих душевных сил, потраченных на её создание. А ещё на создание и поддержание отношений со Светой. Было жаль прошлой жизни, которая разрушилась за каких-то полгода. Возможно, Света и не была обязана меня ждать. Но ведь это предательство. Самое настоящее. Да хотя бы сначала порвала отношения, а потом бы делала, что хотела! Я рассказал об этом так:
– Она же мне обещала, понимаешь? Сначала было обидно за себя, свои чувства. Но потом, когда ещё полгода приходилось гнать из головы всё, кроме мыслей о кровати и обеде, стало всего лишь жаль потраченного времени. Какой толк от многолетних отношений, если их меньше чем за полгода обесценивают в ноль? Какое-то казино чувств, где всегда выигрывает ненависть.
Даша смотрела так, будто бы всё это было и ей знакомо.
– А как это – резать свою картину? – только и спросила она.
– Нетрудно, если осознаешь, что она принадлежит отвратительному человеку. И посвящена ему же. Пожалуй, это действительно была моя лучшая работа. Я портреты вообще рисую редко, больше природу, но навыки есть. В своё время я каждого в семье нарисовал. Даже не один раз. Вон, каждый год я рисовал маму с братом на руках. А как он подрос – просто рядом его сажал. Прошлый год пропустил, по понятным причинам.
– Тот мой портрет выглядел очень даже неплохим.
Это Даша вспомнила, как в наше первое знакомство я нарисовал её карандашом – уж очень захотелось передать её красоту. Я ответил:
– Спасибо. Карандашом выходит не столь красочно, но всё же – выходит.
И Даша предложила:
– Может, тогда красками? Мне понравилось быть в роли натурщицы.
– О-о-о... Это ты ещё не распробовала эту роль. Совсем не распробовала. На картину маслом тебе придётся сидеть очень долго. Большую часть дежурства. И неподвижно. Ты действительно этого хочешь?
– А что ещё делать-то здесь? Нарисуешь меня с книгой – ты кистью машешь, а я потихоньку листаю страницы, чтобы тебе не мешать. И мне увлечение, и тебе неподвижная натура.
Я согласился:
– Идея хорошая. Только нужно за хорошими красками съездить. А это – время найти. Друзей просить бесполезно – точно возьмут не то. Да и мне нужно повыбирать.
– Ты к чему это ведёшь?
– Ни к чему. Просто завтра начать не получится. Забьёмся на послезавтра?
– Договорились.
И Даша протянула мне руку. Захотелось поцеловать – но я просто пожал.
– Сразу видно, что ты не рыцарь. Ну, кто же даме руку пожимает! Целовать нужно! – Даша как будто услышала мои мысли.
– Даму или руку?
– Руку дамы.
Подыгрывая, я склонился над её ладонью и приложил губы чуть повыше костяшек пальцев. Кожа её приятно пахла – наверно, кремом и духами… и каким-то неуловимо нежным ароматом, какой не может дать косметика. Это было что-то молочно-женское, мягкое, как и кожа, которой я касался. Даша казалась довольной:
– Вот так-то лучше.
– Раз уж я рассказал свою историю, расскажи и ты свою, – продолжил я. – Ты говорила, что не знаешь, к счастью или к сожалению у тебя никого нет. Почему так?
Даша на миг изменилась в лице. Будто душа шагнула из тела, чтобы подумать о чём-то в одиночестве. Она что-то вспоминала. Что-то не слишком приятное, трудное для понимания и пересказа. Я уже подумал было отменить свою просьбу, но Даша снова опередила меня:
– Сложная это история, Серёж. Я встречалась с молодым человеком пару месяцев… почти год. Первое время не говорила ему, где учусь, куда пойду работать. Не знаю, как удалось скрывать так долго, но до самого моего выпуска он оставался в неведении. Может, стоило тогда обратить внимание на его, хм, малый интерес ко мне? Не знаю, как сказать. Не важно. В общем, на выпускной я его позвала, рассказала, где учусь, а он обиделся, не пришёл, неделю не разговаривал со мной.
– А с чего такая острая реакция? И почему ты скрывала учёбу-то?
– Да он на первое свидание пришёл в футболке ФБК. Много рассказывал про гнилую систему, про свою ненависть к ней. Сейчас, дай-ка припомню… а, вот: «Я любого, кто к этой поганой системе причастен, на дух не переношу».
– Бежать нужно было, Дашка.
– Это я сейчас понимаю, что нужно было. А тогда… не скрою, что он был очарователен. Деятельный такой, шустрый, энергичный. Такие или на баррикадах гибнут за свободу, или ведут свою армию на эти баррикады. Он состоял в оппозиции. До того мне понравился, что скрывать от него место учёбы и профессию я видела единственным выходом. Врала, разумеется. Говорила про юридический, даже книгу одну прочла, потому что он едва ли не консультации просил давать. То у него сестра развелась и захотела всё имущество себе отсудить, то у него на работе кто-то, как ему показалось, трудовой кодекс нарушал… По мелочам отвечала. По крупным вопросам отнекивалась, говорила, мол, я этот билет не учила. В какой-то момент он и спрашивать перестал. Видимо, понял, что от меня пользы мало. А там и до выпуска было рукой подать.
– И как он отнёсся к твоему выбору?
– Да как он мог отнестись? Плохо. Я весь день прорыдала в одиночестве. Диплом только забрала – и ушла с выпускного. Вот дома уже и взорвалась. Родители успокоить не могли… Но я не злопамятная. Когда вышел на связь, разговаривали нормально, в упрёк ему ничего не поставила.
– Как я тебя понимаю… и что было потом?
– Меня приняли в органы сразу. Первое крупное дежурство выдалось на митинги в день России. Угадай, кому зарядил дубинкой Вадим, пока я стояла рядом?
– Ну, конечно же, твоему борцуну с системой. А за дело?
– В том-то и дело, что за дело. Как я уже говорила, такие люди созданы для баррикад. Ну, он и полез на ОМОН с бейсбольной битой. Все остальные вели себя мирно, и отоварился только мой бывший.
– А при чём здесь ты?
– Ну как. Это же я дала команду Вадиму. А потом стояла и наслаждалась избиением неугодного ухажёра.
– Это ты цитируешь его слова, что ли?
– Ага. Так он и отвалился. Вышел через пятнадцать суток – и поминай, как звали. В нашем разрыве нет моей вины, пусть он и думает иначе.
– Нашла ты себе кадра, конечно.
– Сама удивляюсь, как так получилось. Но ладно. Что это мы всё обо мне да обо мне. Сейчас чай допьём – пойду сейф охранять. У тебя есть что-нибудь почитать ещё?
– Я принёс тебе несколько книжек – на выбор. Восемнадцатый, девятнадцатый или двадцатый век хочешь?
Даша проговорила вслух считалочку про вышедший из тумана месяц. Указательный палец плясал в воздухе, будто бы нажимая на невидимые клавиши. Даже стало интересно, что за мелодию он наигрывает.
Попросила «девятнадцатый». Я полез в рюкзак и взял первый попавшийся том – это оказался «Дым» Тургенева. Как раз то, что надо. Многие этот роман называют вершиной творчества Ивана Сергеевича, если говорить о крупных жанрах. Согласен отчасти – всё же, «Отцы и дети» для меня эстетический идеал короткого и внятного романа. А символов сколько, а композиция какая!..
…Так, ладно, что-то я отвлёкся. Я тут не дифирамбы литературе пою, а дневник пишу. Короче говоря, я подал Даше книгу. И она удивилась:
– Тургенев? Со школы не читала.
– Как и всякий другой человек. У него и знают-то два-три произведения. «Муму», «Отцы и дети» да «Русский язык». «Бирюка» ещё, возможно.
– Я ещё про какой-то бежевый луг помню…
Хохотнув, я поправил Дашу:
– «Бежин луг». Красивая вещь. Как и всё у Тургенева. Думаю, тебе понравится.
Даша пожала плечами, но сомнений не выказала. Будто подумала: «Ну, как пойдёт». Она провела рукой по обложке, нащупав узор выемки со стёртой позолотой – там только выцветшие желтоватые полосы и точки-золотинки остались.
– Зачитанная какая. А издание ведь современное.
– Часто возвращался к этой книге. Не так, как к «Отцам…», но частенько.
Нечитанная книга легла на недочитанную. Пока Даша допивала ещё первый стакан чая, я налил себе уже второй. Шумел холодильник, чуть слышно монотонно гудел монитор, крутил лопасти кулер в системном блоке, на каждом обороте поскрипывая. С улицы доносились голоса детей, взрослых, собак.
Мы молчали.
В тишине различимей речи духа – тонкий голосок извне на периферии слуха. Пропадал горячий чай из наполненных стаканов. Вдруг скрестились невзначай, не по схеме, не по плану взгляды – как скрещенье душ, нам обещанное кем-то, кто для неизвестных нужд нас опутал красной лентой.
Это – линия судьбы, это – неизбежность рока. Жизнь не терпит «если бы» – без условий и без срока мы сидим наедине. Мы молчим – и мы довольны.
В этой гулкой тишине –многозначной, многослойной»