Иллюзия выборов

День 3

«Я позволил себе в прошлый раз остановиться на такой лиричной ноте по нескольким причинам. Во-первых, лучшего завершения я придумать не смог – оно родилось спонтанно. Вот одна строчка в ритм, вот вторая, вот третья – уже и с рифмой… Умел бы я писать стихи получше, не как новичок, – каждую главу бы завершал именно так. Сконцентрированной в такой форме художественной мыслью. Отличный, я считаю, получился вывод прошлому дню – лучший из всех, что могли бы быть.
Во-вторых, тогда ничего больше особенного и не произошло. Как допили чай, Даша взяла мои книги и ушла к себе на пост. Я сходил за кейсом и втащил его на верх шкафа в сторожке. Потом скоротал час за оставшимся мне «Фаустом» и, дойдя до шабаша ведьм, с трудом оторвался от чтения и побежал на обход. Вернулся – снова читал, пока от полутьмы не устали глаза. Остальное время решил провести продуктивно – писал сюда, переносил свежие впечатления. И заодно (как тогда и планировал) освободилось бы дневное время – после смены дома я не писал бы дневник, а поехал бы за красками. Но иногда меня отвлекала Даша – мы пили чай, обсуждали финал «Гамлета». Наш вердикт получился таким: цепь убийств может окончиться только смертью каждого участвующего в нём звена.
А уже под утро, часам к шести, я дописал и стихотворение. Слова шли сами, будто лились песней – легко, воздушно, музыкально. Умел бы я играть на чём-нибудь, обязательно положил бы их на музыку. Может, Полю попросить?..
Даша ещё раз напомнила мне утром о вчерашней ссоре с «властью» – и потому я, быстро собрав вещи, ещё быстрее оббежал этажи, отметился на камерах и ушёл через открытый с вечера запасный выход. На прощание мы обнялись – такая близость к прекрасной женщине взбудоражила воображение, после года воздержания-то. Мягкость этих объятий, запах духов и цветочный аромат волос преследовали меня потом весь день. А я и не был против.
Пришёл домой. Тут же, пока не захотелось спать, написал на своей руке напоминания: «1) обзвонить друзей в поисках телохранителя; 2) купить краски». Потом усталость обрушилась на меня селевым потоком, на котором я доплыл до кровати, едва не забыв поставить будильник – на три часа раньше обычного.
В этот раз ничего не помешало уснуть. И проснулся я бодрее вчерашнего – для воскрешения хватило только умыться холодной водой. А запись на руке не пригодилась – я всё равно почти всю её смыл в утреннем душе. Если быть точнее, в дневном – было уже два часа. Но одного только взгляда на трубку домашнего телефона хватило, чтобы вспомнить о грозящей опасности. И сначала я позвонил Андрею. Разговор вышел примерно таким:
– Здорово, Серый. Ну, как неделька полу́ночника?
– Да пойдёт. Наполовину ночник – наполовину кофейный рыцарь. Слушай, у меня к тебе просьба…
– Давай только поскорее. У меня дел – задницей жуй да в обратном порядке переваривай. Завтра в отпуск уезжаю, вот, собираю вещи. С делами насущными раскидываюсь, короче.
– А-а-а. Тогда, наверное, зря я позвонил. Вечером же ты тоже занят?
– А вечер я как раз оставил под пиво и футбол. Правда, сейчас никакого нормального чемпионата не показывают, придётся самому устраивать, на приставке замучу. А что ты хотел-то? Расскажи уже нормально.
Я в общих чертах пересказал конфликт с Вадимом. Андрей простодушно предложил:
– Так давай мы ему кабину развалим, когда он вечером со смены будет уходить. Такие в ментуру не будут обращаться, даже в органы свои любимые не пойдут.
– Этот пойдёт. Был же прецедент. Недавно судились вон где-то из-за стаканчика. А тут получится настоящее избиение. Не, мне просто нужна видимость потенциального отпора. Чтобы, если он полезет первым, мы могли списать всё на самооборону. В общем, посиди со мной этим вечером, хорошо?
– Да без проблем. Благотворительность – это в моём духе. К тому же, перед отбытием, напоследок. Во сколько подходить?
– К половине седьмого. И спасибо тебе, Андрюха.
– Базара ноль. Надо помочь – я тут. Давай, отбой. Вечером погалдим.
Вот так вот появилась протекция на один вечер. А что делать с оставшимися? Вместе с красками перцовый баллончик и кастет прикупить, что ли? Лучше позвонить Арсению или Саньке. Или обоим сразу. Сначала Саньке. Разговор прошёл вот так:
– Алло? – у него был заспанный голос. – Кто звонит?
– Я звоню, Санька, я.
– Серёга, ты, что ли? Ты хоть знаешь, который сейчас час?
– Начало третьего.
– А век?
– «Какое, милые, у нас тысячелетье на дворе»?
– Да, да, какое?
– Ну, третье. Век двадцать первый.
– Так какого дьявола ты мне звонишь, когда по всем нормам нынешнего этикета надо писать?
– Ты мне до вечера бы не ответил.
– И правильно сделал бы. Я лёг часа четыре назад – и ещё столько же хотел проспать. А ты… эх, ты. Ладно, я выговорился, спасибо, что потерпел. Что-то серьёзное? Из-за пустяка бы написал – я-то знаю, что ты ещё не до конца воспитание в армейке растерял.
– Да, дело срочное. На меня тут один омоновец бочку катит…
– В этой ситуации я могу разве что сатирическое стихотворение написать. Что-то типа: «Тебе, проживающему за митингом митинг, имеющему власть и дубинку в руках…» Пойдёт?
– Мне нужно просто, чтобы ты завтра посидел со мной на работе, пока он дежурит. Он смену сдаёт к восьми часам. А я заступаю в половине седьмого. Посидишь полтора часа со старым другом?
– Только если друг проставляется чем-нибудь вкусненьким, градусов от двадцати.
– Вино с водкой смешаю – подойдёт?
– А это вкусно?
– Мы в увольнительной не жаловались, когда мешали.
– Что дозволено солдату, то вызовет рвоту у гражданского. Ты бы ещё «Шипр» выпить предложил.
– Его у нас тоже пили. Но это уже запущенный случай. Короче, подумай и выбери напиток сам, денег попозже закину. Только я особо пить не буду. Работа же.
– Вас понял, командир, – и я готов поклясться, что расслышал лёгкий свист ладони, скользящей в воздухе. Это Санька, наверное, отдал честь потолку.
– Тогда конец связи, рядовой.
Осталось найти компанию на третий день. А там, глядишь, Вадим и остынет, за голову возьмётся. Хотя, наверное, я слишком хорошо о людях думаю. Сенька на мой звонок ответил сразу же:
– Да, Серёг? Что ты хотел?
– Ты не занят сейчас?
– Читаю. А что?
– Посиди со мной послезавтра на работе полтора часа. Там один человек мне побоями грозит, будет полезно показать, что в одиночку ему лезть не стоит.
– Без проблем. Когда подходить?
– В половине седьмого, адрес знаешь. Спасибо.
– Мелочи. С другом посидеть всегда приятно. Ещё что-нибудь?
– С меня причитается.
Сенька в ответ менторским тоном процитировал самую частую реплику с занятий риторики:
– Главная роскошь в жизни – это человеческое общение. Так что забей, свои люди – сочтёмся. До послезавтра тогда, спишемся.
– Ага, давай.
Вот и всё. Быстро и по делу. Этим Сенька мне и нравился. Всегда такой, какой нужно. Невозмутимый. Надёжный. Даже жаль, что я общался с ним меньше всего. Обязательно наверстаю упущенное – вот и начну послезавтра.
А Санька… Не помню даже, как мы с ним сошлись вне вуза. Он с первого занятия сидел рядом со мной, и на переменах мы выходили вместе покурить. Иногда, когда впереди были скучные непрофильные пары, на которых из нас и слова не вытянуть было, мы брали с собой то вино, то водку, то вермут. Помню, кто-то из девчонок неодобрительно поглядывал на всё это, а кто-то наоборот – подсаживался и просил поделиться. Таких обычно Санька после пар и отводил к себе. А я так познакомился со Светой. Почему-то Санька не заинтересовал её, хотя даже преподавателям он нравился. Но не как прилежный студент, вовсе нет. Разок он хвастался любовной запиской от самой молодой преподавательницы – она вела у нас курс фонетики. Потом хвастался синяком на шее, якобы от неё же. Сначала я даже не поверил. Записка – это ещё ничего, слова значат мало даже на филфаке. Вон, сколько раз нам обещали экзамены автоматом, столько же и обламывали. А засос ведь можно и подделать. Хочешь, с помощью пылесоса, хочешь, с помощью прилипчивой однокурсницы – ну, в случае Саньки. Но на парах по фонетике преподавательница так хищно на него смотрела, что становилось неловко даже отблески этих взглядов ловить, сидя рядом их с мишенью.
А Сенька появился в моей жизни позже – перевёлся к нам с исторического факультета в середине второго курса. Болезненно наверстал профильные филологические предметы. Хорошо хоть, их было немного – большинство курсов оказались общими. Мы делились с Сенькой лекциями, помогали делать контрольные, билеты давали. И за год безвылазной зубрёжки он освоил курс на удовлетворительном уровне. Даже обошёл по знаниям большую часть однокурсниц – получал ведь зачёты не за красивые глаза. Помню, как он на сложном экзамене, обобщавшим знания с трёх курсов, превосходно показал себя, потому как ещё прекрасно помнил всё. Санька тогда с трудом ответил на четвёрку. Я же чудом получил автомат за набранные в семестре баллы. А однокурсницы пришли с трясущимися от кофе и недосыпа руками, с синяками под глазами и бешено мечущимися зрачками. Мы же втроём договорились войти перед девушками. Я вышел с автоматом первый – и прямо-таки кожей ощутил на себе ненавидящие взгляды наших однокурсниц. Превосходное было чувство – обломать их!
…В общем, обзвонив друзей, я собрался ехать за красками. Но даже подходя уже к остановке, я всё ещё думал о различиях Сеньки с Санькой. И о моём различном к ним отношении. И понял вот что. Санька, в каком-то смысле, талант. Он привык получать всё, чего хочет, прикладывая минимальные усилия. Мне всегда казалось, что он живёт в режиме экономии сил. Но куда он их тратил? Писал роман? Зная его, после появления уже первой главы об этом «великом опусе» шумел бы весь вуз, да и мы с Сенькой оказались бы в первых рядах критиков. Так что нет – Санька жил по принципу минимального приложения сил к учёбе просто потому, что мог себе это позволить. Но их же всё равно куда-то надо тратить, и очевидно, что тратились они на женщин, на выпивку, иногда на литературные вечера со своими сырыми стихами.
В Санькиных строчках было что-то. Что-то глубоко внутри, за неточно подобранными словами, за лишними строфами и рифмами ради рифм. Но он не желал работать над стихами дольше часа-двух, ну, то есть, пока они пишутся. А то и вовсе пятнадцати минут – просто чтобы выплеснуть быстрый творческий порыв. А на литературных вечерах его «необработанность» хвалили как самобытность, как оригинальный авторский язык. Но косноязычия, на самом деле, было больше, чем оригинальных образов.
Другое дело – Сенька. Он уже несколько лет работает над книгой, особо этого не афишируя. Я сам-то узнал совершенно случайно. Сидели у него, выпивали. Я почувствовал себя плохо и ушёл в его комнату, запив «Смектой» таблетку от головы. Когда лекарства подействовали, алкогольный морок исчез. И я увидел на столе пухлую папку распечатанных листов. На каждом из тех, что успел пролистать, были исписаны поля – замечаниями, заметками, исправлениями. Как я оценил в уме, там было больше трёхсот страниц мелкого текста – а это довольно-таки много: почти любой современный роман занимает меньше. Мне стало интересно, и одним махом я прочёл где-то пятнадцать страниц, игнорируя пометки. Даже без них качество рукописи меня поразило – наверно, до распечатки она прошла не одну вычитку. И я бы продолжил читать, если бы Арсений не зашёл меня проведать тогда. Увидев меня с рукописью в руках, он не стал ругаться или злиться – всего лишь погрозил пальцем. Сказал, что рыться в чужих вещах некрасиво. Он вообще редко проявлял серьёзные эмоции, стараясь быть нейтральным, с каким-то уклоном в доброту и благодушие. С того дня я помогал ему в редактуре. Писал Сенька долго и основательно – на создание и доведение работы до ума ушло около полутора лет. Зато каждое слово было на своём месте, а если находилось лишнее – тут же беспощадно вычёркивалось, и на его место приходило новое, лучшее. Я помогал искать это «лишнее», указывал на клише – но, увы, на этом наши личные разговоры и заканчивались. А сейчас я и не знаю, продолжает ли Арсений писать. За год армии я упустил так много, что не удивлюсь, если его рукопись сейчас в издательстве. Он заслужил выпуска своей книги как никто другой.
Санька обо всём этом не знал – иначе давно бы влез в писательско-редакторский процесс и сбил бы Арсения с верного пути. Ведь Арсений писал фентези, а Санька этот жанр читал мало, считал низким, подходящим лишь повернутым толкинистам и хиппи, витающим в облаках. Короче говоря, называл это сказками для великовозрастных детей. И такое клеймо ставил на все ответвления жанра. Даже на тёмное фэнтези – жестокое, реалистичное. А я же к тому времени уже прочёл всю «Сагу о ведьмаке и ведьмачке» пана Сапковского, добрался до трилогии Аберкромби «Первый закон», начал Кинговское «Противостояние», и что-то из «Тёмной башни», кажется, захватил. Ну, и рассказы разные – по мелочи.
А Санька застрял на трио «Достоевский-Камю-Сартр». Он наслаждался этой всей высоколобой философией. И непроходимым лесом слога Фёдора Михайловича. Я, конечно, не вижу в этом ничего плохого – кроме ограниченности мировоззрения. Да и на одной только постной каше Достоевского с ума сойти можно.
Получается, если сопоставить нас троих с типажами писателей из прошлого, то выйдет вот так. Я, понятное дело, – Тургенев. Главным в жизни считаю любовь и красоту, а мой бог – это природа. Санька же – Достоевский. Нервный, дёрганный, лихорадочный – как и, соответственно, герои в соответствующих книгах. А вот Сенька из нас, наверное, самая крупная фигура – колосс Толстой. Он говорит всегда меньше, чем думает. Всегда усидчив, всегда выполняет самые нудные поручения – без жалоб. В бога верит, но по-особенному.
И вот наша троица сошлась в одной точке литературного института. И я не знаю, кто и кем станет после выпуска. Возможно, я до него не дойду, пойманный с поличным за подменой бюллетеней. Возможно, Санька из-за своей дерзости и наглости попадётся под руку такому, как Вадим. И только в Сеньке я уверен – этот гигант добьётся всего, чего достоин. Неспешной поступью взойдёт на Олимп. С дебютной ли работой, со следующими ли романами – роли не играет. Он добьётся своего.
А я?..
А мне безумно хочется вырваться из тюрьмы морального выбора, куда меня посадил посланник Бойцова – этот Аль Капоне из глубинки, «лицо со шрамом» сибирской выдержки. Сейчас-то я могу себе позволить посмеяться. Вот, снова во мне – этот характерный для русского человека смех на краю пропасти. Жизнь песком сквозь пальцы проходит, а я – смеюсь. А я – еду за красками, чтобы нарисовать девушку, которую знаю пару дней, но с которой уже что-то происходит. Что-то неясное, и больше всего я боюсь теперь схватиться за ещё слишком зыбкий и нематериализованный шанс. Не меньше страшит и опоздание – вот, висело перед тобой что-то в воздухе, но уже растворяется, будто бы этого и не бывало. Сейчас мне нужно угадать момент. Не идти нахрапом. Ждать, говорить обо всём на свете, приближая материализацию чего-то заветного. Надоело мне вот это всё общепринятое: бросаться в омут с головой, не думать о последствиях, жить впопыхах и бежать стремглав к сокрытой за туманом цели... А что это за цель такая – никто не ответит даже, потому что никто её и не достигал.
Вот поставил я себе цель – доучиться и получить диплом. А что потом? Работать всю жизнь над чужими текстами – на радио ли, над прозой ли, над поэзией? Или, того хуже, учить таких же непутёвых студентов основам литературоведения – чтоб они, как листва осенью, сыпались на простейших терминах, которые даже в школе проходятся? Нашу группу называли сильной. Если это так, то остальные совсем страшно представить. И ведь с каждым годом студент мельчает. Приду работать через пять лет – кого встречу за партами?
Не думаю, что только здесь, в Сибири, все тупеют. Мне теперь кажется, что умные люди стараются вузы обходить стороной. Сейчас ты можешь сам освоить филологический курс, просто поискав в сети списки литературы каких угодно вузов. В свободном доступе миллиарды книг по тысячам специальностей, разные сайты с бесконечным количеством научных статей. Всё равно большая доля материала изучается студентом самостоятельно. Преподаватели сейчас скорее контролёры, и они практически ничего не вкладывают в голову студента. Они учились по тем же самым учебникам, и, освоив ту же самую программу, студент становится с ними вровень. При условии, что ему интересна его дисциплина. А что, если это – нуднейший трёхлетний курс по изучению древнего праязыка, который пригодится только, чтоб разок в пьяной компании щегольнуть знанием, что «начало» и «конец» – однокоренные слова?..
Разве что проблема в том, что без диплома не возьмут на достойную, «уважаемую», как принято говорить, работу. Учителем или преподавателем. Но кто уважает такие профессии на самом деле? Я не запомнил ни дня, когда в моей родной школе учителей бы не оскорбили. Их смешивают с грязью. Давят смешными зарплатами, вынуждая брать по две, по три ставки, а вечером ещё и полы на этажах мыть. И учителя ожесточаются. И качество образования падает из-за небывалой нагрузки. Педагоги выгорают лет за пять, всю оставшуюся жизнь работая по одной схеме, доставшейся им ещё в Советском Союзе. А молодые в школы не идут – и правильно делают. Только тюрьма старит сильнее учительского труда. И этот опыт не обсуждают в институте.
Я помню, например, преподавателя в моём вузе, осуждавшего других педагогов с кафедры. Она была профессором, причём единственным на факультете, и со своего «пьедестала» ругала молодых, бросивших преподавание спустя два года работы. Говорила примерно вот так: «За два года вы не сможете понять, ваша это профессия или нет! Нужно десять лет посвятить школе, чтобы узнать наверняка!» Подумать только – десять лет!.. Это половина от прожитого мною сейчас. Бакалавр оканчивает учёбу в двадцать три. Через десять лет ему уже тридцать три. И, представим себе фантастическую ситуацию, что он – неожиданно! – понял, что не создан для школы. А у него ничего больше нет, кроме каждодневной десятичасовой рутины, кроме горы непроверенных тетрадей и толпы разъярённых «поборами» родителей. Разве это жизнь? И куда он пойдёт? Что он постигнет с нуля в тридцать три? Случаи, конечно, бывают всякие, но в общей массе – откуда ему взять силы начать путь сначала?
Человек, конечно, привыкает ко всему, – но разве жизнь создана для привыкания? Я хочу писать картины, читать книги, наслаждаться природой и быть свободным от дамоклова меча нужды. Почему ради только последнего всем учителям приходится жертвовать остальным? Вместо картин писать объяснительные и отчёты, вместо книг читать безграмотные работы избиваемых и ненавидимых дома детей, а вместо просторов полей – скудную природу школьного двора наблюдать из окна. И меч-то всё равно продолжит висеть над шеей. В конце концов, я и сам брошусь на него…
Но многие учителя держатся. Это героизм, стоицизм или просто нежелание хоть что-то поменять в жизни? Я не знаю. Но, чем бы это ни было, они достойны уважения. Достойны, чтобы их не считали лакеями, чтобы к ним относились по-человечески, чтобы за труды им доставался не чёрствый сухарь без соли. Но кому учитель нужен сейчас? Святость этого звания потеряна. Октябрьский праздник в их честь – всего лишь парад лицемерия от учеников и родителей. Пятого октября дети приходят с цветами, открытками, поздравлениями; говорят, какая это важная профессия – учитель! Инженер человеческих душ! А на следующий день от праздника остаётся только неубранный актовый зал и увядающие цветы в вазах. Родители и дальше шепчутся за спиной о профнепригодности учителей и несправедливости оценок, дети – льют клей и подкладывают кнопки на стулья, а государство – не даёт лишней бюджетной копейки на зарплату.
Учителя теперь – это что-то вроде ветеранов. Я имею в виду, все о них вспоминают ближе к девятому мая, поздравляют, благодарят. Но кто вспоминает о них десятого? Так и с учителями. Кто их продолжает уважать после первого сентября и дня учителя?
…Но я отвлёкся. Снова. Вернусь к краскам. Ради них пришлось взять с собой карту с армейскими деньгами. Ведь работа предстояла основательная – с абы какими материалами к ней не подойдёшь. Обычной гуашью мою задумку не воплотить. Вот если бы брат не свинтил с каждого тюбика крышку, я бы не переживал насчёт трат. Такая палитра пропала!.. Ну, ничего. Держаться за предметы, как учит нас буддизм, – дело малого ума. Материальные объекты восстановимы и заменяемы, и только духовный опыт действительно ценен.
В магазине я встретил Ваньку – там же, где и месяц назад. И ощутил странное чувство чужеродности. Вокруг непривычная перестановка привычных вещей, изменившие положения магазинчики, новый кофейный киоск рядом с фонтаном. Ведь привыкнуть легко только к тому, что меняется на твоих глазах. А спонтанная новизна скорее сбивает с толку, пугает, отталкивает. Я бы сказал, вызывает у привычки аллергию.
Ванька встретил меня приветливо:
– О, какие люди. Не спешишь запасы пополнять.
– Коплю. Не до запасов было.
– А сейчас до них?
– Да есть задумка одна… Много цветов, а мою основную палитру безжалостно уничтожило молодое поколение. В общем, набираю базовые и ещё по мелочи.
– Помочь? Тут перестановка, всё-таки.
– Просто напомни, где что лежит.
И Ванька указал пальцем на стеллаж с масляными красками. Это вообще предмет гордости для маленького магазинчика на окраине города – повезло же им, всё-таки, с поставщиками. По соотношению цена-качество для всех сторон эта сделка оказалась выгодной. Более-менее профессиональные художники всегда закупаются здесь. Ни в одном другом художественном магазине города не найти даже близких к здешним товарам. Этим хозяева тут и живут, ну, и чудовищными ценами на краски, конечно же. Хотя краски дорогие сейчас везде. Цены так кусаются, что полкошелька откусят.
Я набрал с пятнадцать тюбиков. Пока выбирал, пожалел, что не записал, какие цвета брал в прошлый раз и какие уже успел потратить. Собрал по памяти палитру для ночного портрета: оттенки бежевого; черная, фиолетовая и синяя краски – смешаю для передачи космоса; и, конечно, тёмно-синий небесный – на таком будут ярко лучиться звёзды.
На ценники я не смотрел. И на сумму в кассовом табло тоже. Просто приложил карту, ввёл код и, не дожидаясь чека, сложил всё в рюкзак. Когда выходил, появилось предчувствие, что я тут – в последний раз. Окинул взглядом магазинчик, ставший чужим, – а ведь до армии здесь проводил времени больше, чем за рисованием. Раньше у витрин с картинами стояли столики с кожаными креслами. Из центра сюда приезжали профессионалы, с которыми мы яростно спорили о технике, о гармонии сочетаний цветов, о правилах реализма в современной живописи. Света в эти разговоры почти не вмешивалась – ей было не до теории. Она рисовала, как могла, не стремясь исправлять ошибки, списывая их на самобытность. Совсем как Санька. И почему он её не заинтересовал? Видимо, одинаково заряженные частицы отталкиваются не только в вопросах физики.
Сейчас столиков тут нет. Как и уютной атмосферы. Мы могли раньше спорить часами, а потом взять по самому дешёвому холсту просто ради того, чтобы Ванька смешно закатил глаза и выматерил нас, обещая больше не впускать. Он, скорее, не обещал, а грозился попусту, для проформы: в конце каждой недели мы слушали эти причитания, а уже в понедельник приходили снова.
Хорошее было время. До смерти отца, до отчисления, до армии, до предательства Светы. Всё тогда на своих местах было, и особенно – я. А сейчас эти места упразднены или заняты. На некоторые и возвращаться противно. Куда меня теперь несёт поток жизни – поди разбери. Инерция жизни унесла меня так далеко от изначального пути, что возвращаться толку нет: проще найти новый.
А погода к вечеру испортилась. Я, пока ехал в магазин, задумчиво смотрел в окно, не замечая появившихся туч. А они тем временем наползли на потускневшее синее небо, как заторможенная лавина серого снега наползает обычно на дорогу с обочины. Забавное совпадение – так же было и месяц назад, разве что теперь не было рядом Светы. Я смотрел вокруг себя и видел всё то же самое. Всё так же над всё тем же фонтаном протянулся всё тот же мостик. Мне показалось, что и дети были всё те же. Это, видимо, матрица дала сбой, показав мне старую картинку. И я медленно поплёлся к остановке. Хотелось перекурить, но времени не было совсем. И я пытался не хлопать себя по карманам в поисках недокуренной пачки. Тем лучше. Дольше проживу.
В автобус мне удалось заскочить до дождя. Всю дорогу меня прижимала лицом к стеклу тучная тётка с детьми-облаками, разряжавшаяся громовыми разрядами мата на каждой кочке или при малейшем моём движении. Я, конечно, терпел. Главное – не раздавить краски, а на целостность рёбер можно закрыть глаза. Рёбра срастутся, а краску мне никто не вернёт.
Как назло, тучное семейство ехало со мной до последнего. Выходя, я нечаянно ткнул женщину локтем в бок, хотя целил, конечно, в щёку. Возможно, от текущего с её лица жирка моя рука и соскользнула. И тётка пронзительно закричала, будто вместо локтя её пронзил нож. Слегка только улыбнувшись, я выскочил из автобуса в последний момент. И заметил, как занявшая сразу два места женщина с ненавистью посмотрела на меня через стекло, и прочитал по её губам неумелый тавтологический мат. От непреднамеренной пакости мне стало легче, и даже дождь, всё-таки настигший меня, не испортил мне настроение.
Я уже не успевал заскочить домой и побежал от остановки сразу на работу, держа над головой рюкзак. Помогло мало – промок до нитки. Хорошо, что в сторожке хоть можно просушить вещи на обогревателе. А на дне сумки с постельным бельём был запасной комплект одежды – я взял его вместо пижамы, но он выглядел прилично для летней поры. Как пляжное одеяние: шорты с пальмами и майка с надписью «Калифорния».
И, к моей радости, Андрей, помня своё обещание, ждал меня на входе. Он развлекал задержавшуюся дежурную, рассказывая ей старый анекдот. Я услышал только концовку: «…а Сталин ему и отвечает: «А ви, товарищ Бэрия, каво имэли в виду?» Дежурная посмеялась над пародийным грузинским говорком, но, завидев вымокшего меня, негромко ахнула:
– Серёженька, ты чего это из дома вышел без зонтика?
– Да я этот, морж, – я решил отшутиться. – Я вообще-то голый бежал, но ради приличия решил одеться на пороге.
Тут хохотнул Андрей:
– Простите странности этой творческой личности. И вы пока собирайтесь. А мы сходим просушить эту тушку. Да, тушка?
– Да, да. Вещи запасные есть.
Мы пожали друг другу руки и пошли за одеждой. Я вполголоса спросил:
– Как обстановка?
– Нормально. Только твой этот омоновец немного нервный. За последний час выходил покурить, наверное, раз пять. Ходит по этажу, дубинкой по коленям постукивает. Видать, к твоим примеряется.
– В другой ситуации я бы сказал, что ты преувеличиваешь. Но тут ты даже преуменьшаешь. Коленями этот зверь вряд ли ограничится.
– Ну и круто же ты попал, дружище…
Мы уже дошли до сторожки. За мной тянулся мокрый след – это с шорт накапало на пол.
– …Ладно бы ты с алкашом поспорил у ларька за банку пива. В солнышко бы прописал – и свободен. А этот как включит берсерка – нам несдобровать. Если что, ты его хватай под лопатки, а я ему по куполу настучу. Может, звон малиновый раздастся.
– Не стоит.
В окне я увидел, как Вадим быстрым шагом возвращался с перекура. И потому предложил Андрею:
– Ты заходи быстрее – закроемся сейчас. А то он увидит собирающуюся дежурную и всё поймёт.
– А ты высокого мнения о его интеллектуальных способностях.
– Не умничай – просто проходи, дверь закрой.
– Провоцируешь на нестройное мужицкое пение.
Я ткнул его локтем в живот – только тогда он замолчал и закрыл дверь. Сразу на ключ. А то в замкнутом пространстве разбить дубинкой наши головы было бы делом плёвым. Мы даже отреагировать бы не успели.
Пока я переодевался и доставал обогреватель с верхней полки, дверь подёргали. Один раз как-то неуверенно, даже деликатно; но второй – мощно и с напором. Чуть сильнее – дверь бы вылетела. Пока грубая рука омоновца дёргала дверь, я застыл, как в детской игре, морской фигурой звезды, одной ногой наступив на нижнюю полку, а другую поставив на стол. Андрей напрягся, подтянул свой алкогольный живот и уже приготовился к обороне – его правая рука легла на спинку стула. Но Вадим решил не выламывать дверь дальше. Раздались лишь тяжёлые шаги по коридору и постукивающая по стене дубинка.
Я выдохнул с облегчением, едва не упав из-за неудобной позы. Андрей уже было приготовился меня подхватить, но я только передал ему в руки обогреватель. А себя я поставил на пол самостоятельно. Отряхнул мокрые руки от комков многолетней пыли и сказал:
– Ну, вот и всё. Сейчас повешу одежду сушиться, и пойдём на вход. Нас там заждались, поди.
– Ты бы знал, как дежурная ворчала, когда ты ровно в половину не явился. Уже и до туалета дошла, и спицы три раза переложила из одной сумки в другую. И всё это время материла тебя.
– Не подумал бы, что в людях столько…
– Дерьма?
– Негатива, Андрюх. Имей уважение к старости.
– Я уважаю за дела, а не за годы. Если дурак постареет, он не станет мудрецом, достойным уважения. Он станет старым дураком. Так и тут. Если в молодости баба была стервой и мозгоедкой, то старость этого не вытравит. Усугубит это сучество только.
Спорить не хотелось. Во-первых, Андрея переубедить невозможно – на каждый вопрос у него собственное железное мнение. Во-вторых, позиция его была обоснована. Уважение не достигается одним только возрастом. Хотя про прошлую жизнь дежурной мне ничего и не известно, но, всё же, материть человека за его спиной – это низко. И не из одной старости эта низость берётся. Причины, должно быть, глубже, в корне характера.
Я неспешно развесил вещи на рёбрах обогревателя. Майку, жилетку, трусы, шорты и носки. Конечно, их бы выжать в коридоре, но там был Вадим. Кроссовки поставил рядом. Ну, ладно, немного увеличить влажность – не страшно. Андрей же попытался меня поторопить:
– Пойдём уже, а то омоновец твой таран принесёт и дымовухами нас закидает.
Я надел тапки, и мы наконец-то решились выйти. Но только Андрей повернул ключ, как сразу оказался лицом к лицу с покрасневшим от гнева Вадимом. И он смотрел на меня, оценивая, сможет ли забороть двоих сразу. А мы боком протиснулись в проём между ним и дверью, воспользовавшись его медлительной задумчивостью. В открытом пространстве коридора напротив столовой, полной людей, и он растерял всю свою грозность – зубы злости в его бульдожьей пасти трескались и выпадали.
«Доброго вечера, месье», – спаясничал Андрей, приподняв невидимый котелок. Я же, не ощутив оного на челе, поклонился в реверансе досточтимому офицеру, и мы с напарником поспешно ретировались на пост, не забыв по пути забрести в уборную, чтобы проржаться, как ездовые кони ямщика.
Вытерев слёзы, мы вернулись к изнывающей от нетерпения дежурной. Едва увидев, что мы вышли из туалета, она крикнула: «До завтра!» – и умчалась в дождь. Мы же переглянулись. Уселись друг напротив друга. Я думал, что тему придётся искать долго, как в предыдущий раз. Ведь мы узнали друг о друге всё за школьные годы. А спрашивать о студенчестве без долгого введения в контекст историй довольно скучно. В уме я уже перебирал такие, что не нуждались в долгой экспозиции, но и на двадцать минут беседы подобных бы не нашлось. Пришла идея получше, и я спросил:
– Куда в отпуск валишь?
– На юга, Серёга. Что не тратил на бухло, то откладывал на Сочи. Понимаешь, прожить двадцать с лишним лет и не увидеть моря Сочей – это преступление. Если бы ты хоть годок отработал здесь, я позвал бы тебя с собой. А так… – И Андрей махнул рукой, мол, дохлый номер. – Сиди себе на входе да быкуй на ОМОН. Чего вы не поделили-то, ё-моё? Ты же никогда первым не быковал, а провоцировали – уходил. Это я за тебя всем морды бил.
– А я помню другое. Сначала ты бил морды, а потом я убегал от мстителей как твой друг.
– Но потом-то я повторно бил всем морды?
– Ну, бил.
– Выходит, я прав. Но спасибо за уточнение.
– Ещё я пытался разрулить всё миром, пока ты окончательно всех не добивал. Тоже уточнение?
– Незначительное замечание, я бы сказал. Морды-то я за тебя всё-таки бил?
– Да бил, бил. Как тебя только никто не догадался толпой зажать.
– Толпой только чучмеки дерутся. И со стволами на стрелы приходят. Настоящие пацаны всё на кулаках решают. Ну, максимум на арматурах. Хорошо, что ты на стрелки после школы не бегал. Я в том месиве не уследил бы, как тебе по художественным ручкам-то твоим настучали бы.
– Вот поэтому я и не ходил. Слушай, а из-за чего те разборки-то были? Что-то серьёзное? Ты же не рассказывал особо.
– Да каждый раз по-разному. Иногда просто какой-то чёрт на нашем районе магнитолу у правильных пацанов выкрутит. Тогда ему нужно пояснить, что это беспредел. Иногда посерьёзнее бывало – школа на школу выходила. Помню, район на район собрались махач устроить, а меня мамка в комнате заперла, как нашкодившего ребёнка! Если бы не шестой этаж, скрутил бы простыни и в окно бы вылез. Эх, много там наших полегло. Какой-то чёрт заточку принёс и успел пятерых отправить в больничку, пока его заметили. Он и своим перо вогнал, ты прикинь. И в итоге попали парни в морг. Вот прошёл уже пятак лет, а я не знаю, как мамка догадалась.
Я решил признаться:
– Так это я рассказал. И, видимо, не зря.
Андрей серьёзно хрустнул пальцами.
– Тогда бы я тебя за это поколотил, Серёга, – он будто бы приготовился привести угрозу из прошлого в исполнение. – Но сейчас посмотреть… хернёй я какой-то маялся.
– Все мы хернёй маялись в юношестве. Главное, что ты сейчас таким не занимаешься.
– Что-то в этом есть, конечно… Но и ни хрена стоящего я тоже не делаю. Так, чужим хозяйством заведую, анекдотики травлю да бухаю. И я не жалуюсь на жизнь – всем бы так беззаботно пинать балду.
– Но?..
– Но хрен ты уберёшь ощущение, что эта жизнь проходить мимо. Будто упускаю что-то. Что-то важное, настоящее. То, ради чего жить и стоит. Вот ты, Серёга, ради чего живёшь?
– Ну ты и загнул, Андрюха. Ещё спроси, в чём смысл жизни вообще. Но я и сам об этом думал, если уж на то пошло. Постоянно спрашивал себя: «А зачем я?» Картины рисовать? Есть Пикассо, Дега, Ван Гог, Васнецов, Грабарь и прочие. Понимаешь, пока людей было ограниченное количество, а средства выразительности были уникальными, великие люди появлялись. А сейчас назвать по-настоящему великого художника трудно. Ты, профан, и не назовёшь никого, а я знаю двух-трёх на слуху, которые больше работают на эпатаж. Для них нет искусства как процесса с целью создания продукта, ну, если угодно, творения, – для них искусство перешло в перфоманс. Теперь всем доступно образование, книги и прочие блага цивилизации вроде магазинов с любыми атрибутами для творчества. Теперь появилось больше людей, которые этим занимаются, достигают каких-то высот, – но пробить потолок величия не могут. Сколько в городах, даже в нашем, гитаристов, которые могут прямее и ровнее играть, чем это делают авторы песен на концертах? Да в каждом городе найдётся по десятку. Но они никогда не создадут великую группу, потому что все места на Олимпе уже заняты. Так и с писательством. В девятнадцатом веке в прозе было три столпа – Тургенев, Достоевский, Толстой. Рядом крутились Лесков, Короленко, Гончаров, Салтыков-Щедрин, но великими авторами была только та троица. На рубеже века появилась ещё одна титаническая фигура – Чехов. Но авторов экстра-класса, а в особенности поэтов, стало тем временем неприлично много. До сих пор спорят, кого из них относить к первому порядку, кого – ко второму, а кого в третий сунуть. В середине прошлого века в СССР выходило в год всяких разных книг больше тысячи, и девятьсот девяносто девять из них представляли несъедобный сухой текст, на который просто смотреть больно. А хороших произведений было – единицы. Не было уже титанов-основателей – только удачливые последователи. А что сейчас? Пишут такое невообразимое количество графоманской макулатуры, и не просто пишут, а ещё и охотно печатают, что издательства уже потеряли всякую значимость для по-настоящему талантливых авторов. Но как им быть, как творить, если единственный способ приличного заработка недоступен? И они уходят из творчества совсем.
– Блин, Серёга, я тебя всего лишь о цели в жизни спросил… Мысли-то у тебя интересные, тоси-боси, но я фамилию твоего Царенко слышал только в школе. Подводи черту, ну ё-моё.
– Я как раз и собирался. Веду к тому, что случилась энтропия великого. Растёт количество достойных авторов, но места на полках книжных, музыкальных магазинов, на выставках уже все заняты другими. И часто эти другие творят не искусство, а отрабатывают повестку. Достойных единицы, хотя, собственно, как и всегда. Но сейчас не стать великим, а человека учат мечтать об этом с детства, понимаешь?
– Понимаю. Он мечтает, а получает босый с солью. Жизнь есть жизнь.
– Знаю, мои слова звучат глупо, но эта мечта до сих пор со мной. Стать тем, чем другие не были. Найти свой голос, возвыситься над бытом. И хочется-то не денег и славы. Мне бы просто зарабатывать не каторжным трудом неуважаемого учителя – и то уже хорошо. Я в истории хочу остаться, понимаешь? Не злодеем, как Гитлер, не спорной личностью, как Сталин. Просто человеком. Который в своём направлении добился статуса мастера, а через двести лет попал в учебники. Сейчас ведь и живых туда включают. Чем я хуже собаки, а?
– Да ничем не хуже. Хвоста только нет и нос сухой.
– Пока я не переоделся, он был влажный.
– Короче, о великом ты, значит, мечтаешь. Ну, похвально, что тут скажешь. А мне просто хотелось бы что-то из себя представлять. Не завхозом работать и хренью маяться, а взяться за настоящее дело, полезное людям…
– Тоже благородно.
– …Но в менты идти – западло. Пацаны не поймут. Да и какая от них польза? Они с каждым годом только доверие теряют, и в ментуру сейчас звонят реже, чем в доставку еды. Врачом быть сложно, много чего запоминать, а потом учить латыни и анатомии ночами. Нахер надо. Труд пожарных и МЧСников меня с самого детства привлекал вот, но там опасно. Хотя и уважаемо, и форма предостерегает от ранений, от огня. Такие люди реально герои.
– Герои. Так ты сдай экзамены вместе со школотой в следующем году и поступай в МЧС. Или как там устроено?
Я на миг представил Андрея в форме пожарного – вышло интересно.
– Да я секу, что ли? Просто привёл пример. Но задумался – а чего бы и нет?
– Только вот им бухать особо нельзя. Кто тебя пустит в пожар детей спасать, когда ты своим дыханием его только усилишь?
– Ха-ха. На работе-то, ясен перец, я пить не буду. А вот во время учёбы, на выходных…
– Слышал, у них и выходных особо-то нет.
– Да и хрен с ними. Давно пора завязывать с зелёным змием. Из-за него который год не могу ремонт на кухне замутить.
Вот такой вот вышел разговор. Передал по памяти, как смог. Какие же мы с Андреем, всё-таки, разные. Возможно, мои амбиции не обоснованы, а его как раз-таки адекватны? Человек претендует на то, чего может достичь любой – при должном усердии. А что нужно, чтобы стать великим? Аршины Толстого? Каторга Достоевского? Если пахать я бы не отказался, то сидеть в колонии в нынешнее время не так элитно. Вряд ли в твоей камере найдётся новый Варлам Шаламов или та творческая и техническая интеллигенция, какая окружала вон хоть Солженицына. В нынешнюю тюрьму попадают действительно отбросы, не считая политических, которых сейчас – единицы на сотни тысяч моральных уродов. Что нужно, чтобы стать сейчас великим?
И дело вовсе не в каторге, думается мне. Не столько в ней, сколько во внутренней травме, ею нанесённой. Искусство с большой буквы чаще всего рождается из страдания, из внутреннего человеческого излома. А излом этот может быть вызван чем угодно. Каторгой, войной, сломанным детством, насилием. Что угодно может стать катализатором. Недаром же многие гении имели серьёзные проблемы с психикой. Вон, Ницше вообще с ума сошёл на пару с Есениным, а ещё со страдавшим от биполярного расстройства Некрасовым. Искусство творят больные люди, сумевшие из своей болезни вынести нечто такое, что недоступно беззаботным и счастливым. Счастье-то не расширяет кругозор, не подстёгивает критически смотреть на мир. Вот из-за этого мне и до тошноты не нравится сегодняшний курс на позитивное мышление. На самом деле, мысли – не материальны, как бы ни утверждало заблуждающееся большинство. Мысли нужно воплощать своими руками. Утверждать материальность мысли означает перекладывать значительную часть ответственности за свои провалы на что-то нематериальное, на что-то в своей голове. Дескать, вот только начни мыслить позитивно – и всё сразу будет хорошо.
Но ничего не бывает просто так. Жизнь не так устроена. Ей вообще наплевать, мыслил ты позитивно или негативно. Она течёт сама по себе, и наше в ней участие столь незначительно, что любые выборы в нашей стране стали её символом. Меняет жизнь не мысль, а жестокая рука – случая ли, фатума, власти ли – или чья ещё.
Всё это позитивное мышление – всего лишь способ удержать бурлящую недовольную массу в узде, просто отсеяв её наиболее внушаемую часть. Вряд ли в стране что-то поменяется, если будешь думать позитивно – о неимущих, о пополняющихся детдомах, о росте безработицы. Продуктивнее трезво оценивать ситуацию с разных сторон, искать больше минусов, чем плюсов, и обрушиваться на них с критикой. Вот тогда и начнётся положительная динамика.
Внутренний надлом только поможет в этом. Розовые очки всегда разбиваются вовнутрь. Появляются новые очки – красные. От ранивших тебя осколков. И через эту густую красноту с привкусом железа ты видишь совершенно другой мир. Неидеальный, порочный и жестокий. Твой надрыв резонирует с несовершенством мира, и тогда появляется зачаток Искусства. Но получившуюся грубую руду предстоит долго обрабатывать. Учиться точности. Лишь тогда твои попытки обретут вес, лишь тогда твоё искусство заслужит заглавную букву «и». Таково моё мнение на этот счёт.
Я сейчас оформил эти мысли в такую стройную форму, а тогда они – если выражаться образно – полупустым товарняком пронеслись по туннелю мозга на бешеной скорости, и поезду этому требовалась основательная загрузка. Но суть я передал ту же. Просто позволил себе постобработку и уточнения.
Ещё долго мы потом просидели с Андреем в тишине. Это было не как молчание с Дашей – скорее приятное, чем гнетущее. Нет. Я маялся невозможностью придумать продолжение мысли или найти другую тему для разговора. Чудом было, что мы вообще продвинулись дальше фразы «жизнь – херня». Смогли хоть обсудить аспекты её херовости. А о чём ещё было говорить? Разве что спросить про планы:
– Ты, кстати, что думаешь в Сочи делать?
– Всё то же, что и здесь, только в горячем море и с банкой пива. Ещё надеюсь какую-нибудь местную цепануть, а там к квартирке можно примазаться, если бабень будет что надо. В общем, планов куча, успевай разгребать. А ты что будешь делать в мой отпуск?
– Обороняться от омоновца своими силами. Ну, почти.
– А, позвал своих книжных червей на помощь. Неплохо.
Андрей хлопнул пару раз себя ладонями по коленям и подскочил вдруг на месте, вспомнив что-то важное. Я немного взволнованно спросил:
– Что такое?
– Да вот что – пиво забыл в холодильник поставить, вон, на окне пакет.
– А зачем ты его сюда принёс?
– Пить, разумеется. А ты против?
– На этот раз да. На входе под камерами? Андрюх, мне пока эта работа дорога, несмотря на тяжёлую неделю.
– Под камерами видно, что ли, что ты там пьёшь?
И голос Андрея звучал расстроенным. То ли из-за тёплого пива, то ли из-за моей трезвости «назло ему».
– Не ссыкуй, от одной бутылочки ни хрена тебе не станет.
– Я просто не хочу, Андрюх, Ты пей сам, обе. Я не буду.
Я говорил спокойно, скрывая нараставшее раздражение.
– Трухло, – ответил мне Андрей и потянулся к окну.
Звякнули бутылки. Вадим резко дёрнулся в нашу сторону – как только голову себе не свернул. Выборщики заканчивали сегодня пораньше – из-за дождя никто больше проявлять гражданскую сознательность не шёл. Учителя, обычно сидевшие у входа, ушли уже давно, ещё до того, как я заступил на пост, зная, что ни комиссия, ни избиратели их не хватятся – кто же в ливень из дома выйдет?
Серебристая крышка бутылки, соскоблив ребристым краешком немного древесины со стола, резво проскакала по бетону. И Вадим пошёл в нашу сторону – но остановился в десяти шагах от нас, будто бездомный пёс, пришедший на запах колбасы. Андрей заметил это и, открыв вторую бутылку, протянул её. Вадим же неуверенным голосом отказывался:
– Я при исполнении…
– А меня не колышет. Бери, пока даю, – я сегодня добрый. Сколько тебе там до смены осталось? Полчаса?
– Двадцать шесть минут.
– Вот, ничего за эти двадцать шесть минут не случится. Только не обессудь, оно не шибко холодное.
– Пойдёт.
Вадим убрал дубинку за пояс и принял бутылку в освободившуюся руку. Сел рядом с Андреем. Стукнувшись бутылкой о бутылку, они отпили. И как органично стали смотреться вместе! Будто два давным-давно знакомых приятеля, встретившихся после десятилетней разлуки. И действительно: Андрей нахмурил брови, пытаясь узнать черты лица напротив, и спросил:
– Погоди-погоди, а ты не из девяносто второй школы, а?
– Из неё. И у тебя рожа знакомая, кстати. Ты из какой?
– В разных бывал. Так, стой. Угрюм, ты, что ли? Вадик-Угрюм, да?
– Меня так лет с семнадцати не звал никто, – Вадим проговорил это добродушно, но странно скалясь. Может, улыбка у него такая?.. – А ты… постой, сам твоё погоняло вспомню… Дюшес?
– Не знаю, какая падла выдумала эту муть, но приклеилось быстро.
Они крепко пожали друг другу руки и разговорились. Вспомнили все совместные «стрелы» и пьянки. Ещё, косясь в мою сторону, пошептались чём-то таком, чего я, видимо, знать не должен был. Сложно описать мои тогдашние чувства. По большей части это было удивление, смешанное с облегчением пополам. Вот и встретились два собеседника…
Я надеялся, что радость от встречи двух одноклассников распространится и на связанные со мною события. Надеялся, что всё, случившееся вчера, теперь останется в памяти Вадима всего лишь недоразумением. Это всё так странно: ещё час назад Андрей был готов вскочить и приступить к обороне, как рыцарь в логове дракона, а сейчас они вместе с этим драконом пили пиво. А я же только надеялся на то, что перемирие это – не временное. Но – желая мира, готовься к войне, – держал руку рядом с кнопкой вызова полиции.
И, к счастью, опасения мои не подтвердились. Когда Даша, складывая мокрый зонт, зашла в коридор, Андрей с Вадимом отставили пустые бутылки в сторону. Вадим молча передал Даше ключ, только посмотрел на неё свысока, как смотрит в тюрьме конвоир на предателя родины. Андрей же протянул мне на прощание руку, говоря:
– Ну, бывай, Серёга.
– Приятного отдыха, – ответил я. – И спасибо тебе.
– Да не за что.
Он наклонился ко мне и прошептал почти что на ухо:
– Я уведу его к себе и накачаю. Так что насчёт завтрашнего утра не переживай – похмельный будет. А вообще я постараюсь провести с ним воспитательную беседу. Ну, давай, до встречи.
И они ушли вместе – в дождь, раскрыв на улице чёрные зонты. Как только я потерял их из вида в окне, ко мне подошла Даша и заговорила со мной, едва сдерживая смех:
– Привет. Не знала, что у нас сегодня пижамная вечеринка.
– Сильно заметно?..
– Да так и клонит в сон. Под дождь попал?
– Да. Ездил за красками и не взял с собой зонтика. Домой заскочить даже не успел.
– Выходит, краски здесь?
– Здесь, но сегодня они нам не понадобятся. Сначала нужен набросок. Да и хорошие кисти я оставил дома. Но рисовать мы сегодня начнём, обещаю.
– Вот и прекрасно. А это что тут такое?
Даша нашла одну из оставленных бутылок, взяла её в руки и понюхала горлышко. Забавно сморщившись, высунула язык в знак отвращения. Потом, как бы наигранно укоряя, спросила:
– Пьёте на рабочем месте, гражданин?
– Никак нет. Мне подкинули, товарищ будущий майор!
– В суде будешь рассказывать. А пока за нарушение трудовой дисциплины выписываю вам штраф в размере одной картины. Как только вы её окончите, она перейдёт в мою собственность без возможности возвращения к создателю. Решение окончательное и обжалованию не подлежит.
– Тогда я отказываюсь рисовать.
– Тогда я за неповиновение органам власти отправляю вас на принудительные работы в художественной форме. Теперь вы обязаны нарисовать картину, иначе получите срок или штраф до трёхсот тысяч.
– Переиграла.
Я засмеялся, не выдержав серьёзного тона. Даша продержалась с каменным лицом чуть дольше – но спустя мгновение засмеялась тоже. Потом я предложил:
– Ладно, пойдём чай пить. Картину я бы и так тебе отдал, о чём речь-то, боже.
– Вот так-то лучше. А то рисовать он отказывается! – ответила Даша, ткнув меня в бок своим маленьким кулачком.
Итак, мы снова остались одни. Я решил сделать обход после чаепития: не всё ли равно, когда увидят мою смазанную фигуру, – десятью минутами позже ли, раньше ли? Пошёл в каморку – и, только отпер её, ощутил горячий влажный воздух, волной захлестнувший меня. За полтора часа вся влага с моей одежды испарилась, а обогреватель нагрел комнату – так что теперь даже по монитору стекали капли конденсата. К счастью, ничего не пострадало – видать, пыль, забившая все отверстия и щели в технике, не пропустила воду.
Даша, закашлявшись, спросила:
– Это что такое?
– Похоже, сауна…
Я выключил обогреватель и снял с него ещё немного сырую одежду – влажные места на ней выглядели пятнами. Откашлялся тоже и сказал:
– Даш, забери к себе чайник, заварочник и кружки.
Она кивнула и быстро всё собрала. Я же встал на подоконник, чтоб открыть форточку – и она неохотно поддалась. Потом протёр полами майки монитор, и влага на нём стала переливаться радужным блеском. Я и сам был влажным тоже: со лба и с рук у меня текли капли то ли пота, то ли выпаренной воды.
Пока Даша заваривала чай, пришлось всё-таки идти в обход. Всё было тихо. Ничего особенного. В каникулы даже окна на этажах и краны в туалетах не открывают – некому. А на первом этаже всё контролируется с поста дежурного. Засветившись под каждой камерой, я вернулся вниз, к горячему чаю.
Даша предупредила меня, что сегодня мы сидим в её кабинете «только в качестве исключения». Это был обыкновенный класс с сейфом в углу, только его обложили всякими бумагами, папками, документами, сумками с вещами и сменной обувью. Кто-то оставил радио и даже ноутбук. Я невольно разведал местность для будущего дела – ведь уже совсем скоро сейф придётся каким-то неизвестным мне образом вскрывать. Там же должен быть чемоданчик с результатами, вроде… Может, Даша перед самой передачей вытащит его из бронированной тюрьмы? И каким образом мне при этом поприсутствовать?..
Даша заметила мою задумчивость и проницательно пошутила:
– Чего засмотрелся? Шпионишь для другой стороны?
Я нашёл оправдание:
– Не обращай внимания. Не выспался просто – вот и залип. Значит, тут ты обитаешь…
– К сожалению, не только и не столько я. Тут комиссия сидит, а мне только бюллетени сторожить нужно, ничего не трогая. Видишь пустой стол? Точнее, тот, куда я чайник поставила. Это мой основной пост. Сижу тут, читаю твои книжки, клюю носом. Кстати, «Дым» уже кончился.
– И как тебе?
– У твоего Тургенева вообще бывают любовные истории с хорошим концом?
Я мысленно перебрал все произведения Ивана Сергеевича, какие вспомнил, и не нашёл подходящего. Н-да, видимо, красиво писать о счастливой любви – дело невозможное.
– Что-то не припомню…
– Жаль. Я бы почитала такие красивые слова о счастье. Это же так хорошо: просыпаться всю жизнь с любимым человеком, в котором уверена! Ну, или уверен. В сравнении с этим всё остальное отходит так далеко на второй план. Раньше я считала как? Без ревности нет любви, значит, всё должно быть, знаешь, такое остренькое, колющее, чтобы почувствовать кровь, текущую в венах.
– А сейчас?
– А сейчас понимаю, что ревновать всё-таки глупо. И находиться всё время на иголках вообще-то вредно для психики. Ходишь с расшатанными нервами, гавкаешь на всех. Не сказать, что у меня было много отношений, но всякий раз в них мы оба мучили друг друга этой мерзкой ревностью. Понимаешь, о чём я?
– Со стороны того, кого ревновали, – да.
– Ты сам, что ли, никогда не ревновал?
– Нет. А зачем? Ревность – это недоверие к партнёру. Для меня дико, если бы я собрался жить с тем, кого каждый день буду подозревать, от кого буду ждать удара, с кем я буду обнюхивать его вещи в поиске чужого одеколона и высматривать чужие волосы на воротнике. Зачем тогда вообще сходиться? А если ты человеку всё-таки веришь, но заимствуешь такое поведение из культурных образов – глупо тоже. А то клепают одни и те же истории по вечным шаблонам, а люди смотрят, тупеют и повторяют бездумно.
– И давно ты дошёл до такой позиции?
– Давно. Ещё в первых серьёзных отношениях. Мне семнадцать было, и знал я до них только что-то вроде «сейчас я не хочу, а через неделю пойду гулять с другим» и «давай останемся друзьями». Короче, подростковые отмазки. А так любви хотелось, так гормоны бурлили, что страдал по-настоящему, не надуманно. А потом я сошёлся с одной приятной особой. Был очень благодарен тому, что так получилось, что никакой ревности и не испытывал. Как мне потом говорили друзья – зря. Но я с ними не согласен.
– Почему?
– Потому что ревность – это разрушительное чувство, которое в любом случае только усугубит ситуацию. Запрещать из ревности общение с другими – бессмыслица. Если у человека есть потребность, он будет утолять её. Ревность только подстёгивает пойти против запрета, потому что запретный плод каков? Сладок, конечно же. Я это всё уяснил ещё в семнадцать лет, и никакого вреда от таких мыслей мне не было. Ну, если забыть, что первые «серьёзные» отношения с той особой завершились через месяц.
– Поэтому тебе говорили, что надо было ревновать?
– Да, мол, запретил бы я ей общаться с мужиками, она и не ушла бы никуда. Конечно, в сказку эту верится прямо-таки охотно. Рано или поздно всё то же самое случилось бы. Если не через месяц, то через два. Психология, все дела. И про спокойствие в отношениях ты правильно сказала. Сейчас хочется засесть в тихой комнате с близким человеком и долго-долго разговаривать с ним о всякой всячине…
– … что мы сейчас и делаем.
Даша застенчиво опустила взгляд. Я предположил, пытаясь понять, появилась ли между нами особая связь:
– Да, это очень похоже… Но в тихой комнате в обязательную программу входят, ну, не знаю, нежные прикосновения, например…
Даша взяла меня за руку и медленно провела пальцами от кисти до локтя. Тогда мурашки пробежали по всему моему телу, волна тепла поднялась от живота к груди, участился пульс. Пальцы вернулись к кисти обратно, и мы взялись за руки, скрестив ладони в замок. Даша спросила шёпотом:
– А что дальше?..
– Там точно есть объятия…
Другой рукой я взял её за талию, пододвинул к себе. Мои губы застыли напротив её лба, а в глазах зарябило от света, отражённого значком на пилотке. Я снял её и положил на соседний стол. Даша спросила шутливым голосом:
– Не рано ли ты раздеваешь меня? Лучше скажи, что ещё входит в обязательную программу тихой комнаты. Или это всё?
– Нет, есть ещё кое-что.
Я приблизил губы для поцелуя. Даша прикрыла глаза и чуть наклонила голову вправо. Я ожидал чего угодно в тот момент. Что в окно постучится пьяный Вадим, что на вахте зазвонит телефон, что от каморки потянет палёной техникой. Даже больше – я ожидал обрушения фундамента, разбитого ураганом окна и прорвавшейся батареи. Да хоть взрыва чайника позади нас. Но ничего не случилось.
Мы поцеловались. Под моими закрытыми веками пронеслись зеленоватые звёзды. Её тонкий запах стал будто ещё приятнее. Я ощущал прикосновения её тела к моему сквозь тонкую майку, и каждое рождало сноп прожигающих искр, таких приятных, что хотелось прижиматься всё сильнее, целовать всё нежнее и всё горячее.
Мне сложно описать поцелуй нетривиально, без клише, сложно не опошлить его скудным языком. Но как сказать иначе? В тот момент не нужно было ничего пояснять: ни что запах усилился только потому, что я стоял вплотную к его источнику; ни что звёзды под моими зрачками – это отпечатавшиеся на сетчатке блики света… нет. В миг поцелуя запах на самом деле стал приятнее, и под зрачками на самом деле начался звездопад.
Мы молчали. Тишина не взялась из-за недостатка слов, а встала на их место – такая же весомая, как и они сами. Тишина, ты – лучшее, из всего, что слышал. И одновременно худшее. Стоя рядом с Дашей, я ощущал тишину лучшим – как состояние покоя, чистого молчания, святой недоговорённости, означающей больше целого трактата. Образно говоря, искусство недоговорок работало, подбрасывая в угольную печь моего интереса всё больше топлива – и поезд разгонялся, не сбавляя обороты. О худшей стороне тишины поговорим в следующий раз.
Наши губы разомкнулись, но наши тела всё ещё прижимались друг к другу – робко и осторожно, будто их отлили из хрусталя. И чуть покачивались в такт только нам слышимой мелодии: чуть вправо – остановка – чуть влево. И ещё раз, и ещё. Повседневный мир понемногу возвращал нас к себе обратно из объятия. Я снова стал слышать, как стучал по железному карнизу дождь. Как синицы обклёвывали рамы на третьем этаже. Как во дворы заезжали машины. Я стал видеть, как расплывчатые отсветы их фар проникали в комнату. Как лампы уличных фонарей висели пока ещё безжизненными прозрачными грушами – ещё светло, рано зажигать. Только бы стоять вот так подольше…
Даша прошептала:
– Мне понравились правила твоей тихой комнаты. Пожалуй, их несложно соблюдать.
– И приятно.
Мы поцеловались снова. И снова пришла тишина, снова – долгожданное оглушение».