Иллюзия выборов

День 5/6

«С тех пор, как Санька заикнулся о снотворном, меня не отпускала эта мысль. Ведь можно так выйти из положения? Даша же просто уснёт. А я аккуратно, тихо и – главное – без гнева с её стороны, без её осуждения проверну своё чёрное дело. И только совесть моя меня будет бесконечно и бесплодно терзать, когда вся эта история уже завершится. Но с совестью я как-нибудь уже договорюсь. Разговор получится долгим, но ничего. Если меня поймают, времени поговорить наедине появится уж точно много.
Я шёл домой и вспоминал, куда спрятал снотворное. Оно у меня точно было – когда страдал отец. В последние его дни. И мы давали ему снотворное вместе с каким-то сильным обезболивающим, не спросив, можно ли вообще так делать, у врачей. Это ведь могло к печальному итогу привести – и привело через неделю. Папа был в лихорадке, уже и не приходил в сознание, шептал не то молитвы, не то слова прощания, а мы не могли ничем ему помочь – только смотрели на это, ожидая санитаров. Они приехали – и увезли его уже в морг.
Это ведь тогда-то я и утонул в омуте прогулов. Учиться мне совсем не хотелось. Как можно ходить в институт, изучать язык древнерусский и методику преподавания современного русского, когда настоящая жизнь иная? Когда она не подчиняется законам языка. Нет в ней ни стройности, как в грамматике, ни особых палатализаций, смягчающих бытие. Жизнь – это анархия безграмотности, царство авторской пунктуации, где теург может поставить точку посреди короткого предложения. Сло́ва даже. И мне болезненно понимать, что жизнь ломает все законы осознанно. Она знает, как нужно писать историю, знает, что такое грамматика справедливости. Но всё делает наперекор, как пьяный футурист, издеваясь над нашими представлениями о правильном жизнесложении.
Надоел мне весь этот модернизм и постмодернизм. Верните в жизнь стройные классические размеры! От изматывающих качелей быстро устаёшь, а спокойствие надоедает только неугомонным единицам. Себя я к ним причислить не могу. Потому моя главная нужда – покой. С Дашей. Где-нибудь в глухой лесной хижине или на дальней даче, о которой знали бы только мы. Исчезнуть бы мне. Раствориться.
Снотворного дома оказалось даже больше, чем нужно. На отца мы тратили по полторы таблетки за раз – и он сразу засыпал. А для тонкой хрупкой девушки должно хватить одной… А вино ослабит или усилит эффект? А что, если она не станет пить вино с таким привкусом? А если не допьёт – тогда подействует?..
Я взял две таблетки с собой. Чтобы при нужном случае покрошить их в кубок. А потом проконтролировать, как много Даша выпьет. Сейчас думаю – спланировал бы всё заранее, догадался бы покрошить их сразу, засыпать в пустую маслёнку от красок.
А потом я попытался своими силами призвать и свой сон. Но предвкушение бодрило, щекотало нервы, подстёгивало мозг, чтобы не расслаблялся – такая серьёзная работа предстоит! Такая игра – в отравление и шпионаж.
Закрыл глаза. Но всё равно продумывал план действий – даже в полудрёме, в которую погружался каждые двадцать минут. Мне снились схемы этажей, отголоски Дашиных слов, её спокойное лицо с закрытыми глазами и красными, как от смущения, щеками. Снилось, как я пишу этот дневник и куда-то отсылаю по почте. Снился Вадим с дубинкой, каким пришёл на смену этим утром – опухшим, синеватым, с иссиня-жёлтыми мешками под глазами. Из мешков он доставал по дубинке и бежал на меня, пока я жёг выкраденные бюллетени.
Это действительно были сны? Или мозг мой на грани каких-то миров отражал мои мысли, развивая их?.. Я встал ближе к четырём часам. Таким же уставшим, каким и ложился. Голова трещала жутко. Видимо, потому что всё-таки мозг не спал, а работал, хотя работал путано и скверно.
Я начал предвечерний ритуал с чашки кофе. Продолжил душем и бритьём всего лишнего. Теперь я, как обычно после таких процедур, снова буду ходить, как слезший с коня ковбой. Но сейчас мой нелепый вид и эти неприятные ощущения должны были окупиться. Обещанию Даши я верил. Хотел верить. Если такой, как я, и способен на обман, то разве способна такая, как она? Вряд ли. И с этими мыслями я пошёл на работу, ощущая каким-то отдельным органом, каким-то шестым чувством, что не скоро увижу свою квартиру снова. От пятнадцати суток, например.
В подъезде снова ошивался претендент на отцовское место. Едва я вышел из дома, он потушил бычок, а когда я дважды хрустнул замком, он уже стоял за спиной, дыша мне в шею табачно-алкогольным перегаром. Я развернулся, услышав мерзкий голос:
– Сына, ты мне в тот раз про мамку-то ничего и не сказал. Куда она укатила-то?
– А тебе какая разница?
Сосед покачал грязным пальцем около моего носа.
– Ты это, батьке не хами. А то в угол поставлю.
– Что-то я не вижу здесь «батьки». Одну лишь пьянь с грязными руками. И рук этих пьянь может лишиться, если мне в лицо не перестанет их совать. Понятно?
В пьяных глазах отразился медленный мыслительный процесс – залитые водкой шестерёнки мозга крутились с трудом. В конце концов, до соседа дошло, что ему опять нагрубили, и он попытался взять меня за плечо. Тогда я не стерпел и одним мощным ударом попал ему в челюсть. Сосед повалился на пол. С костяшки моего среднего пальца содралась кожа – наверно, я задел ещё и зуб. Но, конечно, беспомощное мычание «батьки» того стоило. Я то ли сломал, то ли вывихнул ему кости, но говорить он больше не мог. И вряд ли кому-нибудь он рассказал бы, что двадцатилетний щегол ему дал отпор. Сдержавшись от пинка по печени соседа, я сказал:
– Ещё раз около нашей квартиры увижу – сослуживцев позову. Мы тебе не только челюсть выбьем.
Никаких сослуживцев из моего города я не знал, да и держался всегда особняком – но это не мешает блефовать. Прибегать к силовому способу решения проблем, конечно, неправильно, да ещё и угрожать повторным избиением, но с животными и разговор должен вестись на зверином. Оставив соседа мычать на площадке, я быстро спустился и вышел из подъезда. И так же быстро дошёл до школы.
На входе меня уже ждал Сенька. А Вадим всё крутился вокруг него, раздражённый затянувшимся на два вечера похмельем, да злой, как цепной пёс, ищущий, где бы и как бы побольнее укусить. Ха-ха. Как ни старайся пёс порвать скалу ледяной выдержки, только сам потеряет зубы. Короче говоря, Вадим пытался выпроводить Сеньку из охранного объекта. А учителя на входе пытались этому помешать, но Вадим был настойчив. Откуда ему было знать, что Сенькину невозмутимость может пробить только клевета на великих? А что до мелочных земных склок – так это пустяки. Потерпеть надоедливого омоновца до прихода друга нетрудно. Трудно, разве что, увернуться от дубинки, если тот выйдет из себя. Я вошёл как раз тогда, когда Вадим в очередной раз ломал зубы гнева о лёд невозмутимости, грубя:
– Тебе непонятно сказали или что? Жди своего дружка подальше от избирательной комиссии!
– Она – там, а я – здесь. Я и так далеко.
– На улицу иди!
– Я друга жду.
– На улице жди!
– Зачем меня ждать на улице, – вмешался я, – если я уже здесь?
– Вот сволочь… – злобно пробубнил Вадим.
Да уж, на двоих ему магию физического воздействия не применить. Сменщица перекрестилась и убрала вязание в сумку, когда Вадим скрылся за поворотом коридора. Мы с Сенькой поздоровались. Проводив дежурную, я сел с другом рядом. Но не успел завести разговора, как услышал шёпот учительниц. Они обычно сидели на входе, чтобы направлять избирателей в нужную сторону.
– Хорошо, что завтра дежурить не надо. Мне сказали, они сейчас будут всё пересчитывать, а утром придёт ихний гонец за голосами.
– А откуда ты знаешь?
– Да от Галки. Это та, полненькая и на шпильках.
– А зачем они на день раньше заканчивают?
– Процедура же пробная, все дела. Шести дней оказалось достаточно, чтобы все голоса собрать. Хорошо хоть так. За один день не собрали бы точно – на местную власть-то все плевать хотели…
Дальше я не слушал будничную политическую болтовню. Я думал, как же повезло мне обладать такой интуицией, чтобы догадаться, что ночь обмана должна состояться сегодня. Вадим с председателем избирательной комиссии уже шли закрывать двери кабинета для подсчёта голосов. Они проведут уйму времени за работой, а я через каких-то десять часов сожгу её результат и подменю своим. Так и хотелось подойти к ним – и по доброте душевной сказать, мол, отработайте последний час спокойно: займитесь своими делами или вовсе уйдите. К сожалению, было нельзя. Наконец, я заговорил:
– Вот нас и закрыли до поры до времени. Что нового, Сенька? Как там твоя сага?
Он стеснительно улыбнулся. Непроницаемость разрушалась мыслями о собственном творчестве – и это умиляло. Ответил:
– Сага нормально. Я дописал линию фабулы коротенько, чтобы не переключаться постоянно с описаний на развитие. А то динамика терялась.
– И сколько страниц сейчас готово?
– Вычитанных уже сотню раз – триста. Вся первая книга. Со второй посложнее: ты её ещё сырой читал, заметки на полях писал, помнишь?
– Само собой.
– Я всё учёл, но потом нашёл ворох новых сомнительных мест. В общем, процентов семьдесят готово. Ещё пару раз перечитать бы, да всё времени нет. И новое урывками пишу.
– А сколько из нового готово?
– Завтра по плану предпоследнюю главу начну. Но она может оказаться и последней, тут сложно предугадать. Думаешь иногда, что время для раскрытия героев у тебя ещё есть, а тут – бац! – и на ум приходит абсолютно иная концовка, ещё лучше прежней. И должна она именно в этом месте стоять. И приходится жертвовать героями.
– А разве ты не сначала сочиняешь замысел, а потом его описываешь?..
– Да это же гипотетическая ситуация, Серёг. Но конкретный пример вот – битва под мостом в конце первой части. Знаешь, кто там изначально, по моей первой задумке, помог бы героям? Дракон верховного чародея.
– Да это же банальнейший бог из машины, Сень.
– Вот и меня это смутило. Пришла в голову новая идея – связать всё с залежами горючего газа. Дескать, главный герой упал со стрелой в боку и стал родную землю нюхать. А там-то газ. Во-о-от. Ну, как, исходной идее подошло?
– Думаю, да. Газ как-то правдоподобнее дракона.
– Да и вещь эта незначительная. Главное же – расстановка сил на битве. Причины, которые к ней привели, и всё такое. Это и был мой исходный замысел. А изменил я, по сути, только детали его воплощения.
Мы поговорили о романе ещё немного. Подробности описывать смысла нет, всё равно, кто бы это ни читал – лучше пусть поищет саму книгу через годик на прилавках книжных магазинов. Максимум через два. Когда Арсений рассказал, как хочет закончить сюжет, я лишь подивился силе его художественной мысли. Такого финала в фэнтези я ещё не видел. Оценил это так:
– Скромно и со вкусом. А то эти большие битвы в конце каждой истории тоже стали клише.
– Вот и я так думаю. Эпичный эпик ещё во «Властелине Колец» был уместным и свежим, а сейчас все эти войны между расами –банальщина. Местные маленькие конфликты – это пожалуйста, это хорошо, и писать это приятно. Но вот громадные баталии…
– А ты позаботился, чтобы не только я и твои поверенные прочитали книгу? Не хочется, чтобы такой огромный труд похоронили в столе.
– Месяца три назад я в пару московских издательств отправил заявку. У них там рассмотрение до полугода в каждом. Поток поступающей к ним графомании тебе и так известен. Пока доберутся до моего скромного опуса, вечность пройдёт. Так что я храню терпение. Не знаю, получится ли. Если нет, закончу учиться и пойду туда редактором. И уже изнутри пропихну свою книгу.
– Всё ты продумал. Думаешь, это твоё призвание? Я-то знаю, что да, но ты об этом что думаешь?
– Понимаешь… Я чувствую, что без этого пока ещё хобби я буду неполноценным. Я не называю это призванием, потому что никто меня никуда не призывал. Призвание даётся свыше, понимаешь? Вот ты считаешь свои картины призванием?
– Да. Но не делом, которым буду зарабатывать.
– Вот! Я сейчас на том же этапе. Я творю не ради денег. Но, согласись, приятно получить за многолетний труд соразмерную плату?
– А во сколько ты оцениваешь свой труд? Тоже большой вопрос. Я вот картины иногда дешевле себестоимости продавал – просто из-за того, что они вышли хуже, чем могли бы. Но разницу замечу или я, или тоже художник, или очень чуткий человек. А есть картины, которые я бы ни за что и никому не отдал. Как тот озёрный пейзаж на даче.
– Хорошая работа, да. А я пока не знаю, что можно назвать соразмерной оплатой писательства. Пятьдесят тысяч? Копейки. Если брать первый том, то на него ушло больше двух лет ежедневной работы. Часов по пять в день. Сотни – тоже мало. А миллион фиг получишь за дебютную книгу, пусть и хочется очень.
– Но миллион – это соразмерно?
Арсений тяжело вздохнул, думая, как бы объяснить получше. Я понял, что разговор предстоит долгий.
– Деньги – это, конечно, хорошо. Но важнее в дебюте иное. Важнее – возможность. Шанс выбраться из обыденности, в которой я погрязну, если книгу не примет издательство. Мне нужна такая сумма, чтобы я был уверен, что при усердной работе, работе на совесть не останусь в старости без куска хлеба. А писать модную литературу и надеяться, что мода проживёт достаточно, чтоб всю жизнь тебя кормить, – глупо. Тебе только один раз повезёт – ну, и останешься потом временщиком, всеми забытым и никому не нужным, когда мода пройдёт. Я перечитал немало текстов, где у авторов были все задатки написать хорошую большую книгу, а они ударились в банальщину для широких масс. Продаётся такое сейчас хорошо – тиражи огромные. Но пройдёт год, пройдёт два – и все поймут, что король-то голый. И выгонят его, голого, на мороз.
– Ты хочешь остаться не столько на прилавках, сколько в памяти людей, и при этом – постоянно на слуху, правильно?
– И этого тоже. Хочу писать и быть уверенным, что думающая аудитория не даст мне умереть от голода. Но для подстраховки я получу образование, чего уж там. А если уж не выгорит, придётся тогда выгорать самому – на работе.
– Думаешь, сгоришь в школе?
– Знаю. Помню, в пятом классе к нам пришла новая учительница русского и литературы. Её сразу нашей классной назначили. Она на наших глазах за эти шесть лет постарела на все двадцать, богом клянусь. Первые два года уроки были интересные, с выдумкой. Потом попроще – я видел в её глазах такую усталость, такую пустоту. Со мной она разговаривала нормально, я ей свои рассказы первые приносил, спрашивал, что можно почитать сверх программы. Она мне всегда радовалась и отвечала. Но к одиннадцатому классу всего этого не стало. Подойду с рассказом – некогда. Спрошу рекомендацию – повторит что-то, уже сказанное. Или, мол, перечитывай программу. А я со скуки уже «Войну и мир» дважды от корки до корки за одно лето прочёл! Я, блин, слово в слово мог ей сцену с дубом пересказать, а она – перечитывай. Тогда я и убедился, что такие люди выгорают. И пошёл в институт, чтобы стать лучше своих учителей.
– Но?..
– Но на третьем курсе, во время практики, выгорание подобралось и ко мне. У нас было десять уроков, по-моему, и уже на седьмом конспекте я понял, что выбрал не тот путь. Тратить часы на разработку урока, чтобы провести его за сорок пять минут для пяти детей… Ведь остальным-то в классе – наплевать! Поэтому я костьми лягу, но буду зарабатывать иначе. В редакторы, опять же, пойду. Туда как раз берут с филологическим или с педагогическим. А у меня всё в одном! Разве не прекрасно?
– Прекрасно, но не говори «гоп», пока не напишешь диплом. И постарайся с романом, Сенька. Если кто и достоин издаться, так это ты.
– Орава блогеров с тобой не согласится. Но спасибо, что веришь в меня. Я это очень ценю.
И Арсений пожал мне руку. Опустив взгляд, он случайно заметил костяшки моих пальцев с содранной кожей. А я про них уже и забыл, заслушавшись рассуждениями друга. Арсений спросил:
– Так, а это что тут за следы кровопролития?
– Да так. С одним телом не получилось договориться.
– Узнаю пацанов с нашего района.
Мы сидели тихо, ожидая ухода выборщиков и прихода Даши. Но не молчали. Просто говорили теперь шёпотом – видите ли, Вадиму мешали. Раза три он прошёл мимо с грозным видом, еле сдерживаясь, чтобы не вмешаться в разговор об искусстве, но на четвёртый не выдержал:
– Там люди работают, а вы лясы точите на всё здание, как бабы. Лучше бы делом занимались или молчали в тряпочку.
Из двух зол мы предпочли, по заветам седовласого мечника, не выбирать вовсе, и просто сбавили громкость. Я говорил с Сенькой, смотря ему в глаза, и было мне невозможно грустно. Такое щемящее чувство в груди. Чувство неизвестности. Неизведанности пути. Подвешенность в воздухе на крюках неопределённости. Я думал так. Подсказанный Санькой план в теории должен сработать. После смены, после завершения моей «работы» с Бойцовым, нужно как-то привести Дашу в чувство. Но получится ли – после растворённого в вине снотворного? Придётся везти к себе. Отец засыпал на всю ночь, и даже утром разбудить его было трудно. Выходит, Даша проспит целых десять часов. И где мне с ней быть всё это время? Как объяснить всё сменщику?..
Сенька вывел меня из размышлений, заметив:
– Ты что-то сегодня грустный. Случилось что?
– Всё в порядке. От недели ночной работы устал. Благо, здесь есть, с кем провести время с пользой.
– Да мне Санька уже всё рассказал. Красивая, да?
– Красивая. Но это не главное.
– Ну, разумеется. Главное – это душа. И как душа?
– Соответствует внешности. В положительном смысле. Так же прекрасна, как и лицо, короче.
Удачные слова подбирались трудно. Ну, такие, которыми можно поделиться с живым человеком, а не с листком бумаги.
– Какая прелесть – ты так волнуешься, рассказывая о ней. А что об этом скажет Полина?
– Мы родственные души, а не любовники. И не принадлежим друг другу. Я бы обрадовался, найди она себе кого-нибудь.
– Даже если она бы нашла раньше, чем ты?
– А какая разница?
Арсений снова тяжко вздохнул.
– Большая, Серёг. С позиции нашедшего легко говорить, что ты хорошо бы отреагировал на такую же новость. Но ведь чаще всё наоборот. Ревность – это такая вещь… Я бы сказал, вне отношений. Можно и друга ревновать к девушке, и отца к матери. Всех и ко всему.
– За ревностью не ко мне, дружище. Она берётся от недоверия, но для меня родственные связи и любовь – высшая форма доверия. Человеку, которого я люблю, не могу не доверять. Я пострадал из-за этого, конечно, совсем недавно, но всё равно это сильнее меня.
– Ну, как знаешь. Только мне всё равно кажется, что Полине твои любовные приключения по вкусу не придутся…
Нас перебил звук писклявой новогодней мелодии из ящика стола. Сенька спросил:
– Это что такое?
– Звонок. Видимо, Даша пришла. Ведьма, ей-богу. Только её обсуждали, а она уже здесь.
Я пошёл открывать. Небесная синева в окне уже потемнела и сгустилась, грозясь обнажить сверкающие тела звёзд. Уже веяло свежестью ночного лета. Третий звонок вернул меня на землю, когда я почти дошёл до тамбура. Я наконец-то впустил Дашу. Мы обнялись, поприветствовав друг друга – она начала первая:
– Привет. Долго же ты меня не впускал.
– Извини, не разобрался, откуда звук.
Мы стояли на месте в тамбуре. За входной дверью, за нашими спинами был людный летний вечер. Впереди, за другой дверью, сидел Арсений. В другом конце школы – счётная комиссия и её сторожевой пёс… Я так соскучился, что не смог сдержаться – взял Дашу за руки и легко притянул к себе. Она податливо шагнула вперёд и слегка наклонила голову вбок, прикрыв глаза. Таким был наш первый за сегодняшний вечер поцелуй. Терпким, как летние луговые травы, и сладостным, как июньский мёд. И, непонятно отчего, горький – как недозревший, отравляющий миндаль.
Это предстоящее «отравление» портило вкус. От ненависти к себе захотелось взвыть волком и убежать куда-то в степь. Но терпи, сказал я себе. Терпи, раз дал согласие Бойцову. Сегодня – последний рывок. И больше никаких мучений. Пойдёшь осенью на скучную учёбу, чтобы получить неинтересную и тяжёлую профессию. За десять лет выгоришь и охладеешь. Забросишь кисть, потому что зарплаты тебе будет впритык хватать на ипотеку, коммуналку и гречку с солью. Разве что засохшей школьной акварелью будешь выводить стенгазету. Думал, армия тебя отпустила? Жизнь и есть армия.
…Не о таком нужно думать, целуясь с любимой девушкой. Не о таком.
И Даша ощутила мои нервы. Отстранившись, она долго всматривалась в моё лицо, в складки лба, в нахмуренные брови. Потом обеспокоенно спросила:
– У тебя всё хорошо? Ты выглядишь неважно.
– Когда ты рядом, всё становится прекрасно, – честно ответил я, но после всё-таки соврал: – Ночной образ жизни сказывается. Сильно устаю. Но это пустяки. Скоро всё уже закончится.
– Хотелось бы. Но мне будет не хватать наших ночных сеансов рисования.
– А кто сказал, что мы их отменим? Или я для тебя так – короткий служебный роман?
Она больно ущипнула меня за шею.
– Вот даже в шутку так не говори. А что касается ночных сеансов после работы… С превеликим удовольствием. Одного портрета мне будет мало.
Мы вошли в школу. И увидели, как Вадим, точнее, цепной пёс государства, сорвался с привязи и снова норовил покусать ледяную глыбу Сенькиного терпения. Он будто не говорил, а действительно лаял:
– Пересидел ты тут. Валить уже пора. Ну, чего расселся?
– Скоро уйду.
– Не скоро, а сейчас же. Ну? Шнель, шнель.
– Не знала, что ты говоришь по-немецки, – заметила Даша. – Только формы чёрной с черепом не хватает.
Вадим повернулся на голос и побагровел. Сравнение было точным и неприятным. На его напряженном лбу со вздувшимися венами отпечатался гнев. Челюсти его тёрлись друг о друга, и, если прислушаться, слышался зубовный скрежет. Всех троих Вадим хотел, достав дубинку, отбить, как куски сырого мяса. Но этого он не мог. Даша – женщина, а трогать женщин – для мужика позорно. Поодиночке нас с Сенькой – он бы с удовольствием, но нас двое, что не даст накинуться хотя бы на одного: второй сразу за друга ответит. Короче говоря, Вадим был похож на шакала в клетке. На озлобленное забитое существо, неспособное ответить своим «обидчикам», но так желающее прокусить им глотки.
В итоге он только и смог протянуть ключи от кабинета Даше. Начал было говорить: «На. А я пошёл. Идите вы трое…» – но, не договорив, ушёл сам, хлопнув дверью.
Я подумал, что мне утром стоит быть поосторожней. Срок действия протекции Андрея закончился. Арсений предложил:
– Если вы не против, я ещё минут десять для подстраховки посидел бы с вами. Не хотелось бы встретить этого… джентльмена в подворотне. Меня, кстати, Арсением зовут, как отца Тарковского. Для друзей – Сеня.
– Приятно познакомиться. Я Даша. Для всех. Оставайся, конечно, сколько захочешь.
– Не, ну «сколько захочешь» – это сильное заявление, – вмешался я. – У нас есть некоторые художественные планы, ты помнишь?
– Помню, но просто проявляю гостеприимство. Не говорить же человеку, чтобы уходил не позже комиссии?
– Да мне бы всего десять минут переждать…
– Я буду засекать.
– Серёж!
– Что? Сеньку никто не гонит. По крайней мере, сейчас. А вот через десять минут…
Я получил лёгкий тычок в плечо – и зазвенел наш смех. Сначала смеялся я, легко и непринуждённо. Потом подхватила Даша, и Сенька тоже, не в силах сопротивляться, дважды хохотнул вполголоса. Втроём мы уселись на скамейку у входа. Темы на троих не нашлось, и мы занимались каждый своим делом. Я качал ногами, всё продолжая думать о таблетках снотворного в кармане. Сенька достал телефон и что-то читал. Даша посматривала на часы и в сторону кабинета выборщиков. Все ждали их ухода. И Даша предложила:
– Пойду узнаю, долго ли они ещё там будут. А то продержим тут Арсения до самых заморозков…
Цокая каблуками, она ушла. Сенька перешёл на шёпот.
– А Санька преуменьшил её качества.
– В плане? Что он тебе наплёл?
– Ничего особенного. Но ты же нашего друга знаешь. Что ни девушка, то – Афродита. А так как он Афродитами называл девушек и менее красивых, я и говорю, что преуменьшил. Или их преувеличил.
– Да кто этого Саньку разберёт. В его голове опилки и похоть. И пара затёртых до дыр мнений. Но…
– Что – но?
– Но он наш друг. И второго такого не будет. Я-то его знаю больше по вузовским делам. А ты с ним всю жизнь почти. Он всегда был таким?
– Наверное. Другого Саньки я не помню.
– Вот уж действительно – цельный характер. Хорошо, что сейчас хоть меняется. И не боится надоесть Полине.
– А, ты тоже это понял.
– Буквально вчера, когда мы с ним говорили. Я и не догадывался, что его постоянное «лицо» – это маска.
– Ну, я с ним лет с семи, и всё это время он носит маску всезнайки. Не знаю, зачем притворяется. Без неё он был бы лучше.
– Скоро увидишь.
– А ты – нет?
Мой случайный ответ меня подставил. Я стал оправдываться:
– И я тоже. Просто ты с ним чаще видишься. Такой ответ сойдёт?
– Только если другого у тебя нет.
Я покачал головой.
– Не для сегодняшнего разговора. Но зуб даю – ты скоро всё узнаешь.
– Как скажешь, Серёг.
И Арсений и встал со скамейки.
– Я пойду, пожалуй. Не знаю, что ты там удумал, но будь аккуратнее. Или откажись, пока не поздно, если есть такая возможность.
– Её нет, – я ответил бесцветным голосом.
Попрощались. От крепкого рукопожатия почему-то защемило сердце, которому показалось, что это всё – в последний раз. Нет, глупое сердце! Всё закончится хорошо. Должно же хоть что-то закончиться хорошо, правда?..
Ушёл Арсений – и вернулась Даша. Спросила:
– Он уже ушёл?
– Да, чего тянуть-то. Не думаю, что Вадим его всерьёз бы ждал. Так, постоял бы с минуту, а потом бы плюнул.
– На него похоже. Завтра к тебе ещё кто-то из друзей придёт?
– Не, всё закончилось. Вместе с выборами. Как там комиссия, кстати?
– Уже заканчивают. Я, собственно, и пришла сказать об этом. И с Сеней попрощаться. Сейчас мне должны инструктаж провести. Как, кому и когда голоса на учёт отдавать. Они сейчас просто всё пересчитывали и со списком фамилий сверяли, чтобы сошлось.
– Подожду тебя здесь.
Даша снова ушла. Усталость отдавалась в моей голове болью, и я вышел на крыльцо, чтобы подышать. Увидел синий вечер. Увидел собак, топчущих на школьном газоне цветы. Увидел, как над крышей зависла луна, мерцая и расплываясь от жара остывающего шифера. Казалось, что ещё чуть-чуть, – и она, расплавившись, схлынет с небосклона серебром и зальёт школьный двор, клумбы, газон – и меня заодно. Разом бы решились все проблемы. Погребённый под лужей металла не должен совершать подлога, не должен обманывать и травить снотворным дорогого человека.
Но это всего лишь иллюзия зрения. Никакая луна меня не спасёт – как бы я ни надеялся, как бы того ни желал.
Ржаво заскрипела за мною дверь. Комиссия выходила по двое, торопясь домой. На всех лицах читалось облегчение. Я бы тоже радовался избавлению от бессмысленной подёнщины. Мне было по-настоящему их жаль: столько дней наблюдать за выборами, и тут я со своими бюллетенями…
Следом вышла Даша – наверно, увидев меня в окно. Подсела рядом на крыльцо, не боясь запачкать рабочее платье.
– Тут грязно.
– И что?
– Просто.
Впервые за неделю я достал пачку из нагрудного кармана, чтобы закурить. Но совсем забыл, как недавно попал под дождь. Вместо сигарет там была рыже-коричневая кашица из мокрого табака и бумаги. Зря я каждый раз, повинуясь какому-то внутреннему порыву, снимал с полиэтилен с каждой новой пачки.
– Ты что, куришь?
– Редко. Считай, почти бросил. В армии, бывало, месяц не достанешь курева и ходишь весь нервный и злой, как против шерсти поглаженный. На прапорщика мог закричать, а потом из-за этого наряды вне очереди получал. Не лучшие воспоминания. Знаешь, что я делал в поезде, пока мы с дембелями домой ехали?
– Водку пил?
– И это тоже, но не до освинения, как соседи по купе. Нет, Даш. Я всю дорогу курил. Медленно, с наслаждением, иногда даже не в затяг. Просто ради процесса, ради дыма во рту. Одну за одной. И каждая сигарета была лучше целого года в армии. Корявое сравнение, конечно. Ведь совершенно всё лучше года в армии, кроме, конечно, двух лет.
– Я слышала, что туда могут не взять по идеологическим или религиозным соображениям. Ты не пытался… ну… сказать, что против службы?
– Да я и буддистом пробовал прикинуться. Это только говорят так, чтобы призывники не боялись идти и отмазываться. Я как «Цинковых мальчиков» прочитал, так даже военные фильмы перестал смотреть. Не могу просто – сразу образы матерей, мук искалеченных солдат. Любая война, как и любая военщина, – это грубое и бесчеловечное занятие. Нельзя туда идти людям думающим – все мозги отобьют.
– Но тебе же не отбили.
Даша положила голову мне на плечо и взяла меня за руки.
– Ха, а откуда ты знаешь? Может, я до армии преподавал ядерную физику в Калифорнии?
Ей не нашлось, что ответить, и мы оба замолчали. Даша смотрела на расплывающуюся в жаре луну, а я – на Дашу. Как можно обмануть такого человека? Как у меня рука-то поднимется ей снотворное подсыпать? Но надо. К сожалению, «хочу» и «надо» в моей ситуации рассогласовались, и «надо» теперь доминирует. А своё «хочу», как мне сказали в военкомате, я могу засунуть себе…
Я нарушил молчание первым:
– Пойдём назад. У нас ещё картина. Да и то платьице тебе ой как идёт.
– Тогда я побегу первая. А ты не подглядывай и не заходи, пока я не выставлю всё, как вчера. Понял?
– Конечно. Я пока поищу сигареты в рюкзаке.
– Не кури. Не хочу целоваться с пепельницей.
Я улыбнулся.
– Ну, как скажешь.
Я сделал обход. Потом ждал под дверью кабинета. Пришлось в этот раз меньше, чем вчера. Всё-таки, расставить композицию заново легче, чем придумывать её заново. Потом постучался:
– Можно?
– Да!
Щёлкнул выключатель, и полоска света под дверью погасла. Оставался заметным только бледный отблеск свечей. Пахло церковью – расплавленным воском и благовониями. Я вошёл.
На первый взгляд всё было, как вчера: серебристый свет луны со спины, восковые свечи по бокам, свечи электрические на столе, виноград и яблоки, блестящие кубки. Но что-то неуловимое, что-то новое было в Даше. Она стояла с загадочной улыбкой, держа руки за спиной. Такая же, как вчера. Свободная от кос и рабочей одежды… и нижнего белья под своим флёром. Сначала я подумал, что мне показалось. Но когда она села, поставив, чтобы держать свиток (откуда только взяла!), локти на стол, нагота её тела, едва покрытая тканью, стала очевидной.
Заметив мою немоту и моё удивление, Даша покраснела, но продолжила роль обольстительницы. Страстно улыбнулась и, наверно, будь в кубке вино, испила бы из него. Но перед ней было только исходное состояние вина – и она положила в рот несколько виноградин.
– Ну как?
Я мог ответить только шёпотом.
– Великолепно. Ещё лучше, чем вчера.
В полутьме блеснула её улыбка.
– Я очень рада. Сложнее всего было со свитком…
– А я думал, что сложнее – сидеть на холодном стуле в одном платье.
– Ради искусства и на такую жертву пойти можно. Художник ведь потом меня согреет, правда?
Я театрально поклонился.
– Как скажет великая греческая императрица. Её слово для меня закон.
– Да? Тогда сделай сальто с места.
– В пределах разумного, госпожа.
Я принёс холст с немного подсохшими на нём красками и палитру. Работы оставалось немного: нарисовать руки и грудь да колонны за спиной. И как удачно Даша придумала снять бельё: просвечивающие сквозь молочную ткань розовые бугорки писать занимательнее, чем чёрные пластины бюстгальтера. И аутентичнее. Сомневаюсь, что в древних Риме или Греции женщины такое носили. Видимо, Даша позаботилась ещё и об исторической достоверности.
Картина помогала мне отвлечься. Я рисовал старательно, выводил колонны, вспоминая просмотренные дома фотографии Парфенона. И ни единой мысли не было в голове о том, что будет после моего художественного труда. Но как только я отвлекался на смешение цветов, на оттирание кисточки или любую другую механическую работу, голова тонула в тёмно-зелёном омуте непроглядного будущего. Тогда я торопился вернуться к очищающему творчеству, и оно спасало.
Но время шло, и под сосредоточенной рукой полотно всё больше приближалось к идеалу. Картина ещё блестела влажным маслом в свете висящего над головой плафона, и я видел, что появилось и изменилось сегодня. Оставались только мелкие, едва заметные детали. Я мешал белую и голубую краски для лунного отблеска на колоннах. Вспомнил, как замешать нежно-розовый цвет Дашиной кожи, и добавил белого, чтобы кожа прикрылась тканью.
И вот, после перерыва на обход – увы, иногда приходилось и работать, – я наконец-то завершил картину. Как и с соколами, только перерыв позволил мне осознать её совершенство. Вернувшись, я сделал два-три мазка и отошёл, чтобы сравнить живую композицию с преобразившейся художественной реальностью. Живая Даша устала смотреть в свиток. Некоторые свечи оплавились и потухли. Луна скрылась за облаками, будто тоже устала позировать мне.
И только на картине царило совершенство. За сложенным из мрамора столом сидела римская Императрица с лавровым венком в волосах, серебрящихся на затылке и золотящихся на концах, у огня свечей. Языки пламени не смели тронуть божьего и народного избранника. Прямая спина, высокая грудь, просматриваемая сквозь полупрозрачную тунику, суровый и справедливый взгляд. Это прозревшая Фемида читала приговор миру, размышляя, подписать его или отсрочить.
Насладившись зрелищем в одиночестве и оставшись довольным, я вернулся в кабинет и включил свет. Даша спросила:
– Уже готово?
– Сейчас посмотришь и скажешь, готово ли. Сколько у нас на часах?
– Уже около часа ночи.
– Лучше, конечно, в естественном свете было бы посмотреть, но ждать ещё долго. Ничего страшного. Для начала сойдёт и электричество. Закрой глаза.
Даша послушно прикрыла веки, и я повернул мольберт.
– Открывай.
Веки распахнулись. Такого изумления я прежде не видел у зрителей своих картин. Дашины зрачки расширились. Её глаза внимательно осмотрели каждую деталь, каждый мазок. Дольше всего Даша смотрела на своё лицо. Я знал, что оно покажется одновременно поразительно похожим на оригинал – и разительно отличающимся от него. Такой эффект всегда возникает, когда ты смотришь на себя под непривычным углом, который в зеркале уловить было бы трудно. Даша долго молчала и будто бы случайно вслух сказала шёпотом:
– Это какая-то магия.
– На высших этапах развития общества искусство неотличимо от магии. Правда, Артур Кларк говорил в этой фразе о технологиях, но они тут не в тему. Ну-с, как тебе? Хорошо получилось?
– Хорошо?.. Да я лучшего в жизни не видела из живописи.
Я ощутил чуть ли не физиологическое удовольствие. Когда тебя хвалят за дорогую сердцу работу, это всегда приятно.
– Ничего, ещё увидишь. Когда пойду в отпуск, поедем в Третьяковку. Там есть гораздо лучше.
– Но на тех картинах не будет меня, и нарисовал их не ты, глупый. Ты же знаешь, что ценность картины в этом, чего дурака валяешь?
Я пожал плечами. Цену своему таланту я знал, но не обольщался величием. Разумеется, его хотелось, но великим человека делает не его творчество в вакууме, а он сам – своим талантом в контексте дела, которым занимается. Некоторых, вон, при жизни не признают, а после смерти превозносят, как Ван Гога, например. Он ни одной картины не продал – ценителей такого искусства не было. Зато сейчас подражателей и поклонников – аршином общим не измерить.
Я же просто профессионал, с каким-никаким индивидуальным почерком. Честно отработал свои десять тысяч часов для освоения дела, и даже больше. Но для лавров великого нужно нечто большее, чем техника и некая уникальность. Нужен ещё и мощный характер человека, способного на поступок. Ведь даже самоистязание, отрезание мочки уха – серьёзный шаг, пусть и за гранью здравомыслия.
Присев на край стола, я смотрел на картину тоже. Хорошая работа, лучшая с момента моего возвращения в город. Но сравнится ли она с тем туманным пейзажем? А с портретом Светы? Тогда я находился на пике: всё мне давалось легче. Руки не пачкались, и масла тратилось сильно меньше. Совсем я забыл, как с ним обращаться, ей-богу. Хорошо, хоть до работы над портретом написал «Соколов» и ту недоделанную картину. Немного разработал кисть.
Я встал и отнёс картину в мастерские. Пусть сохнет – там будет надёжнее. Потом вернулся. Приблизился к Даше и прервал молчание:
– А как насчёт… награды?
– Какой такой награды?
– За старания положена награда. Ты, кажется, обещала подарить мне своё платье.
– Ах, да, припоминаю…
Она встала со стула, шурша тканью, и подняла вверх руки.
– Можешь забирать. Завязки на спине, снимается через голову. Чего ждём?
Трепет завладел мной. Я обнял Дашу и склонил голову на её плечо, чтобы лучше увидеть узелок. Но в первую очередь я увидел то, что сначала меня напугало, а потом – расстроило. На платье и на бёдрах под ним засыхало рубиновое пятно. И на стуле отпечатались такие же красные разводы.
– Кажется, не сегодня, – прошептал я на ухо Даше и отстранился.
– А в чём дело?..
Я кивнул в сторону стула. Она повернулась и ахнула. Огорчённо и разочарованно.
– Посиди тут пару минут, – сказала она подавленно, сгребая в кучу рабочую одежду. – Я переоденусь и… уберу последствия. Ну, ты понимаешь?
– Само собой. Ты только не переживай. Я ещё успею.
Я успокаивал её, но на самом деле во мне нарастало громадное разочарование. Необоснованная обида. Как жаль, что не только ради удовольствия существует репродуктивная система человека.
– Прости, что так вышло, – сказала Даша, и щёки её покраснели. – Обычно я знаю наперёд, когда это начнётся… Я думала, что это я… ну… сильно рада тебя видеть, понимаешь? И что бабочки в животе, те самые, из романов. А это вон что было.
– Ничего страшного.
Она благодарно улыбнулась. Собрала свою форму и сказала:
– Достань вино из холодильника. Ну, и разлей нам, пока я занята.
И ушла, оставив меня наедине с сейфом. Но сначала я прошёл в сторожку и взял вино. Холодильник, как я его открыл, сразу недовольно заворчал и завибрировал, передавая импульс гнилым доскам пола и стоящему сбоку трюмо. Я увидел себя в трясущемся зеркале. Оттуда смотрел уставший человек. Человек, который должен обмануть.
Кейс, который я принёс в первый день и положил под неоконченную картину, был слегка покрыт пылью. Я вытащил его и заглянул вовнутрь. Те же папки. Те же заполненные бюллетени. Если сейф открыт, мне не придётся усыплять Дашу. И мы спокойно выпьем вина. Никого не втяну в это дело. А видео сожжённых бюллетеней… Как-нибудь выкручусь.
На весь коридор шумела вода из крана, билась о раковину. Едва различимо шуршала ткань. У меня было время ровно до момента, пока я слышал всё это. Как только звук прекратится, нужно будет всё вернуть на свои места. Главное, чтобы меня не застала Даша. Что же, пора начинать…
Я принёс кейс в кабинет выборщиков и поставил на сейф. К сожалению, тот был закрыт. Подёргав ручку, я ничего не добился. Нужно было найти ключ. Каждый стол был завален бумагами и канцелярией. Обыскивать их – дело долгое, и помогла бы мне только удача. С ней у меня было плохо, и я начал думать. У кого по логике должен быть ключ? Либо у Даши, либо у председателя. Если он у Даши, придётся подождать и усыпить её. А если нет?
Кто же из комиссии больше всего напоминал председателя? Руководитель уходит последним и сдаёт ключи. Я напряг память. По-моему, все эти дни ключи Даше сдавала одна и та же женщина. Но это ничего не даёт – здесь все столы, судя по предметам, женские, кроме одного. Что ещё я мог выудить из памяти? Женщина уходила, чуть покачиваясь на высоких каблуках, будто отвыкнув от них за день. Под столами стояла бы обувь. Предположение, конечно, спорное, но, будь я женщиной, то весь день носил бы тапочки или мягкие кроссовки.
Пригнулся. Кроссовок не отыскал, зато под двумя столами нашлись пушистые тапочки-собачки и обыкновенные сланцы. Вторые не подходили – размер близился к моей лапе, а значит, они мужские. Последней всегда уходила невысокая тонкая женщина, миниатюрная, только на каблуках дотягивавшая мне до плеча.
Оставшийся стол был завален бумагами больше остальных. Ещё одна верная примета. Лежали и испорченные бюллетени стопкой. И ещё одной стопкой, маленькой – неиспользованные, запасные. И папки с документами. И три печати – круглая, овальная и квадратная. Рядом – список с адресами и фамилиями. Пробежавшись взглядом, я увидел собственную. Похоже, это правда нужный стол.
Я посмотрел под каждой стопкой, в каждой папке. Ничего. Под печатями тоже. Разочарованно вздохнув, опустил взгляд… и увидел ящички. У других столов их не было. Подёргал ручки. Два хранили только пыль, третий – сломанные и закончившиеся ручки, а вот в четвёртом я нашёл деревянный брусочек со вбитыми в него тремя гвоздями. На каждом – по ключу. Подписей и пояснений не было.
Выбор из трёх – хороший шанс, легко перебрать. Взял все. А вода всё продолжала литься. Шагов в коридоре не раздавалось. Прислушался – трение ткани о ткань продолжалось. Сложно от белого платья отстирывать кровь…
Подошёл второй ключ. Сейф открылся, заскрежетав заслонками. В полной тишине школы меня бы услышали, но Даша была занята стиркой, и кран заглушил все звуки.
В сейфе был кейс. Мысленно поблагодарив женскую природу за предоставленное время для подлога, я вытащил и положил на сейф этот кейс, рядом со своим. Сейчас они обменяются внутренностями, и я смогу выкинуть снотворное. И буду беспокоиться только о совести. Но кейс не пожелал открыться просто так. Нужен был маленький ключик, как к навесному велосипедному замочку. Такие, помню, выпрямленной скрепкой открывали в детстве… Сработает ли?..
Распрямив три скрепки и сломав их в замке, я понял, что нет. Хорошо, что они хотя бы внутри не остались – тогда бы план провалился совсем. Звуки активной стирки исчезали, и я задрожал. И вот – стук каблуков раздался по бетонному полу коридора.
Стараясь не паниковать, я засунул оба кейса в сейф и захлопнул дверцу. Громче, чем хотелось бы. Даша, конечно, спросит про звук – и я не знал, что ответить. Об стол споткнулся?..
В последние секунды я вернул ключи в ящик и, огибая столы, вернулся к Дашиному. До естественного вида мне явно было далеко. Стучали виски от волнения, а сердце норовило разбиться о грудную клетку. Страшно было.
Она вошла. От античности остались только распущенные волосы. Лицо выражало озабоченность и некоторый… стыд? Можно понять.
– Вот я и вернулась. Извини, что так получилось… Всё в порядке?
– В полном.
– На тебе лица нет. И красный вон какой. Точно всё нормально?
– Абсолютно. Просто как-то жарковато тут. Тебе не кажется?
На самом деле летний воздух ночи был прохладен. Но чем чёрт не шутит…
– Действительно, есть немного. Я думала, что только мне из-за формы так. Откроем окно?
– Разумеется.
Я отошёл к окну, раздвинул шторы и повозился с щеколдой. Из-за засохшей краски разомкнуть её получилось с трудом. Краем глаза заметил, что Даша тряпкой вытирает стул. Эх, неловко получилось. Но главная неловкость впереди. Я сказал, отходя от окна:
– Ну, раз уж так всё получилось, тогда мы всего лишь отпразднуем вином окончание работы над твоим прелестным портретом. Только я пока ещё не ходил наливать. Долго думал о тебе. О том, как ты прекрасна.
– Ох, Серёжа… мне так… хорошо это слышать. Ты иди наливай, а я отойду. Выкину кое-что…
Я кивнул, и она вышла, пряча тряпку за спиной. Взяв кубки, я вышел следом – в сторожку. Покопавшись в столе, нашёл старый штопор с отломанным острым кончиком, уже не блестящий, только с редкими серебринками покрытия, почти стёртого. Но при желании и такой можно вогнать в податливую пробку. Другой вопрос – будет ли она податлива.
Взял вино. С пробкой повезло – штопор хорошо вошёл и прокрутился. Кисловатый запах дошёл до носа сразу, как я откупорил бутылку. Даже алкоголь в нём не угадывался. Поставив вино на стол, я вытащил из кармана таблетки.
Но нужно было пометить кубки – на всякий случай. Они были совершенно одинаковыми, но у одного шатался камешек посередине, будто больной зуб. Как стоматолог, я избавил кубок от камня. Будет моим.
Стал раздумывать: сколько насыпать? Даша точно вино не допьёт. Максимум половину. Папа засыпал в мгновение ока от полутора таблеток. Пойдёт. Разломив пополам, я стал тереть их друг о друга. Крошки падали на дно. Докрошив вторую, я попытался ложкой стереть всё в пыль. Многие крошки поддались, но какие-то остались. Осталось залить всё вином.
Снотворное растворялось неохотно. Сколько бы я ни размешивал, на дне всё равно оставались крупные крошки, и некоторые всплывали. Пришлось вытащить их, понадеявшись, что хуже не станет. Потом налил вина себе, сравнил оттенки. Отличались, но мало. Хорошо, что кубки тёмные внутри. С прозрачными обмана бы не получилось.
Что же… Пора. Вот и рубеж. Именно этот момент отделил всё, что было до, от грядущих событий. Здесь я мог отказаться от задуманного в последний раз. Финальная развилка, выбор концовки, как в какой-нибудь игре. Жаль, что от игр здесь только выбор. Мне бы не помешало сохраниться. Перебрал бы все варианты, а уже потом бы принял выбор лучший.
Если бы у меня была система сохранений, то я бы посмотрел, действительно ли меня отвезут в лес и закопают. Или это был блеф? А в остальном в моём прошлом жалеть мне не о чем. Остального я бы не изменил. Ни отцовской болезни, ни предательства Светы, ни заваленной сессии, ни ухода в армию… Разве что какими-нибудь радикальными способами. Палец себе отрезать, например. Или притвориться сумасшедшим. Им военники выдают просто так. Вот прикинулся же одноклассник суицидником в десятом классе, и что мне мешало? Освободился бы от службы.
Впрочем, поздно фантазировать с сослагательным наклонением. История творится без «бы», на которое у неё аллергия. Убрав в холодильник початую бутылку, я взял кубки и вернулся в комнату с сейфом. Даша сидела на столе, жуя яблоко. Назад дороги не было.
– Долго ты вино-то разливал. Бутылка не поддавалась?
– Типа того. Штопор долго найти не мог. Думал уже стеклорезом по горлышку пройтись, но нашлось, что надо.
– Вот и отлично. Давай сюда!
Лёгкая дрожь в руках пыталась остановить меня, но я пересилил её и не пролил ни капли. Даша смотрела внимательно и обеспокоенно. Штирлиц отвесил бы мне пощёчину за плохие шпионские навыки. Так себя выдавать, когда это запрещено! Видимо, нужна жестокая война и суровая машина репрессий позади, чтоб сохранять хладнокровие на таком задании.
Я протянул Даше кубок. Целый. Она сказала:
– Ну, вот теперь и можно попробовать, что там твой друг подобрал. Какое-то оно мутное… так и должно быть?
– Сорта разные бывают, – я пожал плечами, но внутренне напрягся. – Если вкус не понравится, можно не пить.
– Да я вкус алкоголя в принципе не люблю. Сколько раз давали попробовать – всё гадость.
– Может, это вино станет приятным исключением?
– Посмотрим. За нашу встречу и за прекрасную картину!
– За нас!
Кубки звякнули, соприкоснувшись железом. Даша резко выдохнула в сторону, будто собираясь опрокинуть рюмку водки.
– Ну, до дна! – и стала жадно пить вино.
Я чуть не поперхнулся, когда увидел движущееся от глотков горло, по которому утекла уже половина кубка. Схватив Дашу за руку, я отнял кубок, чудом не пролив вино на форму.
– Ты чего? – сказала она, покашливая. – Я чуть не подавилась…
– Кто же так вино пьёт? Его нужно потихоньку, помаленьку. Залпом только водку.
– Может, ты и прав. Сколько в нём градусов? Такое ощущение, что оно уже подействовало. И вкус такой странный. Медицинский. И горькое какое-то.
Снотворное начинало действовать. Толчёным таблеткам не нужно перевариваться, и благодаря алкоголю, быстро всасывающемуся в кровь, эффект становился заметен. Осталась в кубке ровно половина. Распределилось ли снотворное равномерно? Понятия не имею.
Даша помолчала пару секунд. Потом сказала:
– Что-то мне нехорошо…
– Может, полежишь?
– Может, и полежу. Но куда я полежу?
– Пойдём на диван в коморку. Идти-то можешь?
– Мне нельзя покидать поста. Должностная инструкция. Постели на полу.
– Ещё чего придумала. Пойдём.
– Нельзя.
Я пытался взять её под плечо – бесполезно. Сопротивлялась. Махнув рукой, усадил за стол. Императрица позировала много часов за ним, а теперь использует его в качестве кровати. Ничего страшного, королевское величество переживёт. Так думал я тогда…
На стул она села уже спящей. Сложила перед собой руки, как бы в подушку. В каморку я, всё-таки, сходил – за подушкой обыкновенной. Приподнял голову Даши и, повернув в сторону стены, положил. Чтобы она ненароком не увидела, как я копаюсь в сейфе.
Никогда прежде в жизни я не обыскивал людей. Даже когда мама просила меня найти что-нибудь в кармане куртки или в сумке – я нёс куртку или сумку. Всегда мне этот обыск казался неправильным. А сейчас мне пришлось одежду прямо на человеке обшаривать. Переступив через себя, как и несколько раз до этого, я осмотрел нагрудные карманы. Нашёл там только ключи от дома. Боковые? Фантики и распечатанную упаковку прокладок. А внутренние?.. Нашёлся один слева, под сердцем. Маленький. Под размер ключа.
С трудом вытащив ключ, я немного обрадовался. Ну, вот злоключения мои и окончены. Я поднялся на ноги. Краем глаза заметил, что у Даши покраснела шея, но не придал тому значения. Воротник натёр, наверное, – так подумал я. К сожалению, мне было не до заботы о ближнем. Ближнего предстояло подставить.
Сейф я не запирал. Потянул за дверцу – она открылась. Оба кейса, как и в прошлый раз, я положил на верхушку сейфа. Сначала ввёл комбинацию – что-то щёлкнуло внутри. Всунул ключ, провернул. Кейс открылся.
Что я испытывал, глядя на народную волю, выраженную в бланковом эквиваленте? Сожаление. Мне было жаль, что я подменяю эту волю проплаченной прихотью кандидата, который не смог бы получить власть законно. Жгла совесть. Смотря на аккуратно сложенную стопку синеватой бумаги, я думал, не остановиться ли здесь и сейчас. Пока не поздно. Даша спит и ничего не видит. Но последствия… Возможно, её тоже найдут. Точно найдут. И сочтут одной из причин моей неудачи. Она же была там, дежурила? Выходит, не поспособствовала этой работе. А кто не друг, тот автоматически враг. Нет, нужно довести дело до конца.
Я взял мусорное ведро из-под стола и вытряхнул в него содержимое кейса. Открыв принесённый, вытащил по очереди папки – одну за другой. Вынув новые бюллетени, удивился: совсем немного, но цвета на бланках различались. Как и обещал посланник Бойцова.
Закончив, я достал телефон и сделал фотографии. Компромат на меня и доказательство выполненной работы. А ведь Бойцов мог бы меня заложить. Благо, лица я не показал. Оставалось только сжечь бюллетени. И эту нервотрёпку можно было заканчивать. Наконец-то.
Я решил не затягивать. Ведро железное, окно открыто – сигнализация не сработает. Но гореть бланки будут долго. На ум пришёл ацетон. Я же только что оттирал им руки от масла и оставил где-то здесь. Новой бутылки должно было хватить. Уже у окна я скомкал несколько бюллетеней, ацетоном полил сверху оставшиеся. Уличные камеры, к счастью, меня не захватывали, и жечь было не страшно. Другое дело – прохожие. Но в два часа ночи кто пройдёт мимо? Только тот, кому огонь в школьном окне будет уже безразличен.
Чиркнул спичкой и включил запись. Постарался показать, что вся стопка одного цвета – и поджёг. Огонь сразу объял бумагу. Горели пары ацетона, а в них – и честные голоса избирателей. Даже если потушить всё сейчас, они уже недействительны. Кто в здравом уме засчитает обгоревшие и провонявшие бумаги?
Всё шло неплохо. Я примирился с участью предателя народной воли, пусть и не прощал себя за это. Это как принятие неизбежного, только ты прекрасно понимаешь, что где-то мог свернуть в другую сторону. Но поворот пропущен, управление судьбой потеряно. И теперь я на полной скорости несусь в столб.
Я бы продолжал и дальше съёмку и самобичевание, но позади закряхтела и Даша, будто бы задыхаясь. Повернувшись, я увидел, что никаких «будто бы» не было: Даша действительно задыхалась, уткнувшись красным распухшим лицом в подушку. Чёрт возьми! Вино действительно получилось отравленным!
Я выключил съёмку и оставил бюллетени догорать без присмотра. Подскочив к Даше, оценил ситуацию: из-за аллергии опухало горло, не говоря уже о лице, и дышать у неё выходило плохо. Я не знал, как поступить – не бить же до хруста рёбер по сердцу! – а потому просто положил её на спину. Кажется, так дышать легче.
Покрасневшее лицо уже начинало синеть, но моя помощь немного помогла. Даша дышала, громко сопя и хрипя. В скорую! Срочно!
Дальнейшие события промчались единым мигом, но по ощущениям длились дольше всей моей службы. Скорую обещали через пять минут, и всё, что я пока мог, это открыть им дверь и следить за Дашей. Мысли проносились в обвиняющем самого себя мозгу с невероятной скоростью. Хотелось вздёрнуться за то, что я едва не убил одного из немногих дорогих мне людей. Непреднамеренно – но какая разница, если она чуть богу душу не отдала?
Я винил себя, конечно. Но я, мои действия – это только плод на дереве зла. Корень глубже. Корень смотрел с предвыборных баннеров и листовок, давал обещания благоустройства, целовал детей для промо-роликов и жал руку обычным людям в рекламе. Но за этой золотой ширмой – я и чуть не задохнувшаяся Даша, чья жизнь была в опасности. Нет, я не перекладываю вину с себя. Моя ненависть к самому себе значительно превышает ненависть к Бойцову и его людям. Не они же не смогли найти другого пути, кроме едва ли не фатального отравления? Его не нашёл именно я. Но из-за них мне и пришлось его искать. И просто так я этого не оставлю. Ни нашим, ни вашим. Гореть – так гореть.
Пока у меня было время, я постелил свой плед на крыльце, куда и перенёс Дашу. Прости меня. Лежать на бетоне тебе недолго. По привычке похлопал себя по карманам – как же хотелось курить! – но нашёл только блокнот. Какая от него теперь польза!.. Хотя применение всё-таки нашлось. Я оторвал половинку листа и написал на нём адрес дачи. На обратной стороне – пояснение: «Приезжай, если захочешь узнать причину. Прости. У меня не было выбора. Я не хотел причинить тебе зла. Я всё объясню. Ты нужна мне. Серёжа».
Вернулся в кабинет. Ведро как раз разгорелось, сияя пламенем и плавя краску подоконника: он накалился и чуть порыжел. Я открыл кейс с бюллетенями снова – и со злобой раскидал их по кабинету. Какая разница? Всё равно гореть!
Да, устроить поджог – это единственная идея, пришедшая мне в голову. Можно соврать людям Бойцова, что возгорание случилось само собой. Вероятность того, что они поверят, до сих пор минимальна, но за голую правду в лицо («Я специально сжёг ваши бюллетени!») светило мне свидание со всевышним. А в двадцать с небольшим приятнее приходить на свидания с девушками, а не с богами.
Мне было плевать – правдоподобная ли это версия, сказочная ли. Просто в итоге получится сгоревший кабинет и уничтоженные бюллетени обеих сторон. Все останутся ни с чем. Может, от этого будет и польза – назначат перевыборы, хотя бы на нашем участке. А во второй раз я не соглашусь. Не такой ценой. Бойцов смог запугать и сломать меня, но, когда из-за этого появилась невинная жертва… Такое не прощается. Ни самому себе, ни заказчику.
Я поливал столы ацетоном, не упустив ни одной бумажки. Бюллетени разлетелись тонким слоем. И хорошо – сгорят быстрее. Вытащив из кармана коробок спичек, я зажёг сначала одну, а потом все разом. В детстве мы называли это драконом. Ящерица из коробки лизнула огненным языком смоченные ацетоном бумаги – и кабинет вспыхнул. Запиликала пожарная сигнализация, со стены заорал репродуктор – низким мужским голосом, подражая интонациям Левитана: «Внимание! Пожарная тревога! Всем срочно покинуть здание!»
Поискав глазами что-нибудь увесистое, я увидел круглый магнит с пустой серединой. Взвесив в руке, с размаху запустил его в окно. Огонь разросся, подпитанный сквозняком. Зашипел, будто благодаря меня за подкорм. Надеюсь, вся школа не сгорела.
Зазвонили телефоны – на входе, в учительской, в кабинете директора. Все разрывались. Я схватил свой рюкзак и вышел на крыльцо ждать скорую. Даша дышала, уже не такая синяя, какой была в кабинете. Только покрасневшее лицо оплыло ещё сильнее, будто её покусали осы. Зазвонил и мой мобильный. Номер неизвестный, код – городской. Выходит, со стационарного. Могла оказаться как скорая, так и пожарные. На всякий случай я проигнорировал звонок и выключил телефон. Проклиная себя, побежал к воротам.
Начинало светать. Иссиня-чёрное небо с молочными письменами звёзд чуть голубело. Разрозненные точки меркли, сливаясь со светом ближайшего к планете брата. Меркло и тайное послание белых чернил. Казалось, как в ДНК, в рисунке звёзд заключены все секреты видимой вселенной. Координаты несметных сокровищ. Формула лекарства от рака. Смысл жизни. Но человек не знает этого языка, и потому умирает без гроша за душой и без химиотерапии в экзистенциальной бездне.
Хотелось бы мне знать язык звёзд. Может, они рассказали бы тогда, как поступить. Какие последствия ждут? Как избежать того, что случилось? Но… кого я обманываю? Звёздам не до простого человека, что сам поставил себя на край. Для меня там была одна только надпись – «Прыгай!»
Что я и сделал. Воспылавший кабинет не даст соврать».