Иммунитет к счастью

Роньяна

    Страстное в своей приветливости солнце испытывало его. Оно обольщалось заглянуть за тонкие грани Тьмы, прорвать оборону её чувствительных стен. Их нежный заслон спасает форий от влияния опытности: внешний мир полнится вероятностями, воспоминаниями.

  Страж без опаски наблюдал за радужными переливами, что льнули к прохладной поверхности здания, грелся и выжидал. Предрассветный жаворонок ещё слишком молод, чтобы тёплым заигрыванием прогнать сон Роньяны. Стоило повременить.

 День самого форийца начинался рано; силы, какие затрачивал на поддержку фория, быстро восстанавливались, словно не прекращали ожидать возвращения в обитель. Эдарри щедростью замечает его семью.

  А семья большая, расширяется и вдоль — по боковой линии, и поперёк — по прямой. И разрослась она со времён Съезда Истинных до такого авторитета, что тайна аманичей, умеющих слышать Эдарри — звуки и запахи непредсказуемых её волн, — готовилась восстать против Старисов. Но упущенный момент завещал соглашаться на предложение исина Каида. И вместо возведения баррикад да иссушения на показательных процессах братство «Удаль», ютясь под сводом храма просвещения, служит его варья́рам правдой, пока им не известной, но значимой для грядущего обновления. Иногда форийцы выходят из тени, чтобы проучить зазнавшихся шаркунов, приучить к порядку ротозеев. По-своему права Асаль, пытающаяся завоевать доверие форийца. Но, не будь Роньяны, и она отмахнулась бы от вероятности штурма своей же цитадели, ведь варья́ры верят в неодушевлённость стража, как в нерушимое: ни голоса, ни воплощения вне фория и Тьмы, кроме редких взмахов мрачного недовольства. И лишь сомнение одного пробудило в сердце интерес. Вдруг форийцы тоже аманичи?!

  Подобраться к имени стража — значит выведать о его семье, силе. Если сведения перехватят ненадёжные щипцы, хроническая тайна даст серьёзные осложнения. И раздора в Аманчике не миновать. Чупби доверился Роньяне. Как и «Удаль». Приглянулась она своему форийцу, а делам сердечным вверяется правда как она есть — несговорчивая, беззащитная. Чупби не мог смолчать; он почувствовал, что отныне охраняет не форий — что творение лишилось власти над создателем. Знала ли девушка секрет какой? Прозорливость здесь не лазутчик. И всё же аманичке удалось; одной из всех. Усмирить ли, взволновать ли…Побудить на разговор, пригласить на дружбу.

   Солнце так душу не испытывает. Нынче оно утолимо.

   Чупби прислушался. Задумчивое, порой бессвязно-крикливое клокотание волн задевало горьковатые их струи, которые тут же начинали вертеться, подплясывать жаркой разноголосицей и разбрызгивать свой по-утреннему бойкий клич. Звуки мешались с запахами, доносились смеющейся борьбой разностей. Притихшие мысли стража потонули в ароматных возгласах Эдарри, и ночной покров фория стал рассеиваться. Лучи потянулись к Роньяне; но, завидев посланцев неба, Чупби сомкнул сумеречные объятия. Если и будить подругу, то самому.

    Тёмно-вязовая шаль его расплеталась неспеша, но свет, какой пропускала, играл на лице аманички, и был он под присмотром стража. Сновидения раньше Роньяны заподозрили поступь утра, однако сдаваться на пока ещё своих поворотах отказывались. Завлекали небылицами, заманивали пророчествами. Девушка вроде и не верила им, но лоб её хмурился, а алые губы, словно натянутая атласная лента, приносили вести то одной щеке, то другой. Лишь ресницы, густая сапфировая их бахрома, вели себя достойно, оставаясь неприступными для суматошных видений.

    Чупби не понравилась эта покорность невиданному, он впустил день. Один луч пробрался к носу, другой затерялся в пепельно-синих бровях Роньяны, третий жемчужными всполохами настиг её васильковые локоны. Девушка зашевелилась.

   Форий заснежен, но гостеприимен: изобилие светлого — серебристого, молочного — уживается с глубокими нотами синего. Цвета, который в сказаниях упоминается вдохновителем северной области Аманчика — Содьики. Уроженец края богатого и щедрого, где бы ни странствовала его мысль, с кем бы ни встречалась его энчелия, хранил простор в душе, рождённой синим. Простор, найденный и облюбованный покоем.

  В это утро Роньяна не многим напоминала содьиканку. Держалась за сон, упускала солнце. Заслонялась от него, словно и не оно её уважает, будто и не она его любит: загадать и отвергнуть.

    Встать между, примирить смог Чупби.

   — Лохматое… — Привлечённые прохладным дуновением, благодаря игре света едва заметные капли украсили брови Роньяны, словно роса ворсинки листьев в новый день. Обыкновенное чудо. — … утро! — Фориец выждал появление последней из небесных бусин, чтобы поприветствовать подругу.

  — Терпеливого заплетания! — Отброшенное Чупби одеяло, едва взлетев, опустилось на кровать, теперь поодаль от Роньяны, не задевая её теплом.

  — Сегодня праздник! Сегодня Исмат! Сегодня праздник! Сегодня Пламень! — Лёгкая песня стража топлёной лёгкостью омывала форий, послышалось гудение воды.

   Аманичка лежала с закрытыми глазами, она вспоминала вчерашнее: предположения и знания, пережитые и ярко, и почти безлико. Начиналась зимняя сессия: череда неподкупных ожиданий, непримиримых требований к себе. Пора, дразнящая счастьем; любимая пора. Вступая в догнавшее, девушка благодарила себя, Эдарри за прошлое, за ценность, какую нельзя проглядеть. Вспоминала без оправданий, упрёков, как ухаживают за близким.

   В фории стремительно светлело. Занятый поиском воды Чупби уже не следил за поединком дня и ночи. Да и Роньяна замечала его лишь как фон к размышлениям — как чужими пересказанное будущее, ненавязчивое дежавю.