Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Глава 1. Приближение бури

Тишина. Порой тишина бывает оглушительно громкой, всеобъемлющей, настолько могущественной, что любые иные звуки тонут в ней, не в силах справиться с притяжением. Именно мертвенная тишина, заставила его очнуться и подарила измученному разуму первую мысль — здесь что-то не так. Во рту стояла странная горечь, голова раскалывалась от боли, словно внутрь кто-то воткнул гвоздь, что никак не вынуть. Вместо тёплой постели каменный пол, чья прохлада не приносила облегчения измученным жаром щекам. Где он? Привыкающий к темноте взгляд выхватил слабо светящийся семейный герб — хватило одного силуэта молнии, — и он понял, что дома. Родовой особняк семьи Громовых, и он, Андрей Громов, его полноправный хозяин.

Мужчина сглотнул и горло ответило саднящей сухостью. Но эта боль, помогла ему удержать разум от того, чтобы вновь не скатиться в беспамятство. Пошатываясь, он медленно поднялся и сел, преодолевая разлившуюся по телу слабость. Андрей попытался вспомнить что произошло: они праздновали. Сестра Марина бойко и живо рассказывала какую-то весёлую историю своим подругам: хохот стоял на все поместье. Потом явившаяся без приглашения княгиня Темникова протянула ему бокал, а затем… темнота.

— Марина… Марина, сестрёнка, ты здесь? — каждое слово отдавалось болью в саднящем горле, но она не могла сравниться с расцветающей в груди тревогой от давящей на него тишины.

Собравшись, Андрей щёлкнул пальцами высекая небольшой сине-фиолетовый огонёк, способный уместиться в ладони. Небесный огонь. Даже среди Громовых высекать его могли только самые талантливые. То была опасная магия, способная сжечь того колдуна, что не сумеет с ним совладать. Андрею же она давалось легко. Даже слишком легко.

Ведомый волей мага, огонёк поплыл по комнате, разгоняя прочь ночную черноту. Осветил стены, резные шкафы и комод, столик с большим зеркалом с которого кто-то жестокой рукой смёл украшения на пол, не заботясь об их стоимости. Сердце Андрея пропустило удар, когда синий свет огня высветил на полу тёмную лужу. Мысли исчезли. Растворились в такой же чернильной темноте, не оставляя места ни надежде, вере, ни самообману. Лишь знание, что судьба не будет к нему милосердна. Всё также меланхолично кружась по комнате, небесный огонь пролил свет на истину, которую Андрей не желал знать.

Первой он увидел Марину, но разум отказывался это принять. Безжизненный взгляд родных голубых глаз был направлен прямо на него, но в нем не было ни ужаса, ни осуждения — в нём не было ничего, кроме пустоты. Глубокая рана на груди, проходящая от ключиц до края рёбер, уродливой алой полосой пачкала нежно-голубое платье. Ее любимое. Неподалёку от Марины лежал её супруг с застывшей на лице гримасой боли и отчаяния. Мужчина был изрезан рубящими косыми ранами, часть его одежд была опалена, но ни огня, ни пепла Андрей не видел.

Он пожалел, что сохранил рассудок, когда увидел мёртвую нянечку, прикрывающую собой юного племянника. Последний акт любви и защиты, не способный остановить твердую руку убийцы.

Андрей потянулся к сабле на поясе, привычным жестом, как проделывал сотни тысяч раз за всю свою жизнь. Хотелось схватиться за оружие и бежать, выслеживать убийцу, а потом... потом тот позавидовал бы мёртвым, ведь участь этой мрази точно простой не будет. Андрей отомстит! Уничтожит! Каждого спалит дотла!...

...Его рука встретилась с пустотой: сабли не было. Андрей резко обернулся ища её взглядом. Клинок нашёлся быстро… Знакомая витиеватая рукоять картинно, словно напоказ, выглядывала из детской люльки.

В душе что-то надломилось. Но затем из надлома хлынула ярость, сметая всё на своём пути. Дребезжащий звон стёкол потонул в гулком хлопке и аккуратный дворик особняка усеяло мириадами крошечных крупиц, так сильно похожих на невыплаканные слёзы.

***

— Братик, вставай! Вставай, а то проспишь все, братик! — сквозь тёплую мягкую пелену сна Иван услышал звонкий голос младшей сестры, а затем и почувствовал, как его настойчиво толкают и тянут за рукав нательной рубахи.

По началу ему хотелось выдернуть руку, отвернуться к стене и накрыться одеялом с головой, чтобы досмотреть столь грубо прерванные сны. Он даже успел что-то сонно буркнуть, но трель детского голоска снова пропела, что его уже все ждут. Детское нетерпение растопило сердце, сметя прочь все недовольство от раннего пробуждения. Он открыл было рот, чтобы поздороваться, но не удержался и глубоко и с наслаждением зевнул. Сестра звонко и искренне рассмеялась не отрываясь от утренней экзекуции.

— Ты как Васька зеваешь! Хочешь, принесу?

— Чтобы мы вместе зевали? Только за хвост не таскай — поцарапает, — сонно ответил Иван, приоткрыв для начала один глаз, пока второй пытался доспать за двоих.

— Не буду, ему же больно! А если поцарапает, то я… я… я ему рыбку кину поиграть! Я её сама сшила, а он её боится. Прыгает почти до потолка, — маленькая Лиза, его младшая сестра, звонко засмеялась и сморщила крохотный, покрытый веснушками носик. Иван вздохнул и потрепал её по голове.

Их с сестрой разделяло более десятка лет, однако, в отличие от многих семей, отношения это не портило. Наоборот, в роду Ланских царило полное взаимопонимание и поддержка. Похожие друг на друга как солнечные зайчики, отбрасываемые тёплым витражным стеклом, Иван и его многочисленные сестрёнки души не чаяли друг в друге. С Лизой же у них было особенно много общего: оба рыжие и в веснушках, непоседливые и где-то даже шкодливые (хотя Иван стал с возрастом немного спокойнее), и оба совершенно не склонные к конфликтам. Мать утешала, что Ланские всегда были покровителями искусств, а не воинами, но Иван всякий раз улавливал в её голосе хорошо скрываемую печаль.