Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Глава 3. Проблески во тьме

Первым, что почувствовал Андрей, после того, как его выдернули из небытия, был холод. Обжигающе ледяное касание смерти силилось дотянуться до него своей когтистой крючковатой лапой, сжать в кулаке и вернуть туда, где его проклятой душе было самое место. В противовес же холоду был манящий рассеянный свет, пробивающийся сквозь бесконечную черноту пустоты. Андрея тянуло к нему. И противиться этому зову не было ни малейшего желания. Мягкое свечение манило его, обещая разлиться животворящим теплом по всему его нутру, обласкать своим вниманием каждую клеточку и навсегда поселиться в его сердце.

Андрей не чувствовал ни рук, ни ног, ни своего дыхания, ни знакомого биения в груди. Он чувствовал себя пылинкой дрейфующей по течению, чем-то крошечным и незначительным представшим перед ликом чего-то настолько огромного, что разум не мог объять этот образ полностью. Эту пылинку притянула лунная вспышка, прорезавшая бескрайнюю тьму. Андрея окатило жаром. Он почувствовал себя чем-то большим, осязаемым. И открыл глаза.

Темноту ночи озаряли резкие вспышки молний, срывающиеся с его рук и яркими змеями пробегающие по телу. Разлившийся по телу жар перерос в лихорадку. В груди невыносимо жгло, сердце трепетало пойманной птицей, в висках стучал панический сковывающий страх. Осознание приходило медленно: Андрей помнил кто он есть, как его зовут, на что он способен. Но где он? Что с ним? Почему он... сражается? Сам он не был уверен в правильности своих ощущений, но все вокруг твердило ему о том, что он в опасности. Тело не подчинялось, выпуская разряд за разрядом, дугами расходящимися вокруг. Как бы он ни желал прекратить, молнии его не слушали, продолжая стрекотать по двору белёсыми вспышками. Звук, что был ему милее пения самых сладкоголосых птиц, искушал. Будь Андрей в более определённом положении, несомненно заслушался бы, но странные чувства и ощущения говорили: не время.

С огромным усилием он поднял голову. От Андрея осторожно и трусливо пятился назад незнакомый громила. Вспышки молний озаряли некрасивое мужицкое лицо с рублеными грубыми чертами и слепым глазом, широкую, тяжело вздымающуюся грудь и сжатые в кулаки руки. В голове одно за одним всплывали странные воспоминания: вот незнакомец хватает Андрея за грудки, вот швыряет, пинает, говорит что-то, но образы такие смазанные, что слов не разобрать. Кажется, что и бешено стучащее сердце разгоняет по телу не кровь — сжиженный страх.

Враг.

А с врагами разговор может быть только один.

Андрей зажмурился на мгновение, пустив все силы на то, чтобы шаг за шагом вернуть себе полный контроль над телом. Очередная попытка обратиться к родной магии и усмирить её оказалась успешной: пение молний перестало озарять присутствием тёмный двор. Приободрившийся здоровяк перестал пятиться назад и не только остановил своё отступление, но и сделал робкий шаг вперёд, словно дикий зверь, почувствовавший, что жертва дала слабину.

Андрей выставил руку перед собой. Тело все ещё сопротивлялось, заставляя его прилагать непомерно большие усилия даже для самых простых действий. Словно во сне, где каждая конечность то наливалась свинцом, то казалась набитой ватой. Рука, его рука, оказалась тонкой, почти детской, не приученной ни к сабле ни к тяжёлой работе — такой и клинок не удержишь, не говоря уже о том, чтобы им сечь и колоть. Кольцо с цветной стекляшкой и незнакомый рукав, расшитый витыми узорами, наводили на невесёлые мысли.

Будто сквозь толщу воды в ушах раздались обрывки чужих слов: «Казнь. Приговаривается к забвению». Андрей всё вспомнил.

Незнакомец, воспользовавшись заминкой, решил снова напасть. Но стоило ему лишь замахнуться похожим на кувалду кулаком, как Андрея захлестнула всепоглощающая ярость, смешивающаяся с горечью и сдавливающей душу тоской. Ему было все равно, что они не поделили с верзилой, отчего началась эта драка, кто прав, а кто виноват. Всё, о чём Андрей в тот момент думал — как бы ему выжечь эти чувства дотла и не оставить от них даже пепла.

От удара он увернулся в последнюю долю секунды: кулак противника пронёсся рядом со щекой и увяз в воздухе. Здоровяк пошатнулся, теряя равновесие наклонился вперёд, и Андрей что есть силы ударил его коленом в живот. То мгновенно отозвалось болью, но и для незнакомца столкновение не прошло бесследно: он отшатнулся, согнулся, рефлекторно схватился за больное место и зашипел, сквозь плотно сжатые зубы.

Где-то за спиной послышался шум: торопливый топот множества ног, сливающийся в глухой гул встревоженные голоса. Андрей слышал его краем уха, но сейчас ему было всё равно. Сейчас существовали только он, его боль и его жертва.

Сжечь дотла.

Он щёлкнул пальцами, высекая небесный огонь.

Пламя бодро вспыхнуло, но вместо того, чтобы кинуться на врага, огонь обжёг пальцы и пополз вверх по сюртуку Андрея и под ним, по коже, заставив того удивлённо вздохнуть. Звуки приближающихся людей становились все явственнее. Он импульсивно скинул горящую ткань, не разбирая, что та летит куда-то в сторону нападавшего. Громила слегка повернул голову на шум, прислушался и, недолго думая, подхватил сюртук и вскочил на козлы брички. В памяти Андрея промелькнуло, что исчезающую во тьме чёрную лошадь неуместно назвали Ромашкой.

Небесный огонь выжигал всю тревогу и тоску, оставляя лишь невыносимую боль, тут же заполнившую всё его сознание и сжимающую весь мир с его проблемами и переживаниями в крохотную точку. Он чувствовал как стремительно теряет контроль над телом, оставшихся сил хватило лишь на то, чтобы обернуться. За спиной, словно верный соратник прикрывающий тыл, стояло огромное поместье с гербом рода Громовых на фасаде — изогнутой молнии, на фоне тёмной башни. Молния не то делила её пополам, не то стояла на страже. Его герб. Дом его семьи. В душе разлилось тёплое чувство ностальгии. Может, если он вернётся домой, то всё будет как прежде? На пороге встретит задорный смех сестры, престарелый отец отчитает за сожжённое добро...