Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Глава 5. Возвращение домой

Иван рассеянно смотрел на удаляющийся чёрный экипаж, очень скоро потонувший в сонной, только проснувшейся толпе. Улицы столицы едва позолотило нежное утреннее солнце, разливая в воздухе обещание дневного тепла, а по мостовым уже цокали каблуками спешащие чиновники и шаркали сапогами жилистые рабочие. Иногда они оборачивались ему вслед, иногда провожали неодобрительным взглядом, заставляя Ланского ёжиться этим прохладным утром ещё сильнее. Казалось, весь город уже знает о произошедшем: о краже камня у Громовых, о том, что он не явился на свой собственный ритуал, о ночи, проведённой в поместье Шварц. Разум упорно твердил, что такого не может быть. Ведь если бы такое стало известно, простыми взглядами он не отделался. На всякий случай он прошептал заклинание отвода глаз. Оно бы не сработало, если бы прохожие подозревали его в чем-то серьёзном, или если бы он выделялся из толпы слишком сильно, но всякие незначительные мелочи этот трюк скрывал идеально. Сегодня был как раз именно такой случай. Иван облегчённо выдохнул, когда люди перестали обращать на него какое-либо внимание, и погрузился в свои мысли.

Вся прошлая ночь и безумное раннее утро казались каким-то странным сном, будто стоит моргнуть и все рассеется серой дымкой на ветру, забудется, исчезнет. И словно прошедшего безумия было мало, он, Ланский, сговорился со Шварц, чтобы та помогла ему покинуть своё родовое гнездо незамеченным. Девушка поручила приближенному слуге провести пару отвлекающих манёвров для других слуг, чтобы те не узнали лишнего и не донесли родителям. В это время Иван спрятался в карете, которая по утрам отвозила юную Шварц на занятия. Дальше дело было за малым: улучить момент, когда девушка прикажет остановиться и незаметно выскользнуть из экипажа, когда кучер отвлечётся. Плохо в этом плане было лишь одно: приходилось соблюдать тишину. А ведь так хотелось по-человечески попрощаться с Надеждой, соблюсти приличия и снова поблагодарить её за оказанную помощь. Увы, реальность расходилась с его желаниями и юноше пришлось довольствоваться отрывистым сухим кивком.

Воздух наполнил аромат свежей выпечки, доносившийся из ближайшей булочной. Пожилой пекарь расставлял подносы на прилавке, заполненные только что испечёнными булочками, кренделями, сдобами с маком и глазурью и ромовыми бабами. Из корзинок, устланных белыми салфетками, выглядывали длинные чесночные багеты с хрустящей корочкой. Живот тут же свело от голода — юноша не ел со вчерашнего дня. Несмотря на всю доброту и расположенность Надежды, он постеснялся просить её ещё и об этом. Да и если бы она отправилась на кухню глубокой ночью за полноценным ужином, у слуг могли начаться ненужные вопросы, пошли бы слухи, и, наверняка, это дошло бы до её мрачного отца. Лучше уж потерпеть и поесть дома.

Дом. Место, где сегодня его ждал самый тяжёлый разговор за всю его недолгую жизнь. Он представил бледное лицо матери, не спавшей всю ночь от тревоги, нахмурившегося отца, крепко сжимающего рукоятку трости… Иван ускорил шаг. Утро обещало быть неприятным.

Родовое имение, этот большой светло-жёлтый особняк с белоснежной лепниной и окнами со вставками из любимого Ланскими цветного стекла будто только и ждал, когда блудный сын ступит на его порог. Он встретил его зеленью сада, аккуратно подстриженными декоративными деревьями и кустарниками, со стороны выглядящими почти игрушечными. На изумрудной зелени трав, начисто игнорируя проложенные дорожки, бесновались коты. Гордые и независимые, коты были одними из тех немногих животных, что начисто игнорировали все ухищрения Кологривовых, не реагируя даже на колдовство сильнейших из них. Другие питомцы, в своём зверином простодушии запросто могли выдать секреты благородных хозяев, но не они. Над совами и змеями у Кологривовых тоже не было власти, но Ланские сами по себе были заядлыми кошатниками. Как говорят, не только по зову разума, но и по зову сердца.

Чёрная кошка с белой грудкой и такими же носочками на лапках — Муркеция Пушистеевна, которую все сокращённо называли Пуша, — и серая Дымка увлечённо игрались с тканой игрушкой в виде рыбки, катая её между лапками. Большой рыжий Василий Тигрович, он же Васька, поджав хвост нервно наблюдал за игрой на отдалении — рыбка ему не нравилась.

Иван ускорил шаг, направляясь к кошкам, присел рядом и принялся гладить. Они выгибали спинки и тыкались макушками в руку, мигом позабыв об игре и начав теснить друг друга и толкаться в борьбе за внимание. Наверное, они тоже были человекошатниками, даря Ланскому столько же любви, сколько и требуя в ответ. Воспользовавшись тем, что кошечки отвлеклись, Ланский спрятал рыбку за собой, выманивая Ваську. Вальяжно и медленно, высоко подняв свой пушистый рыжий хвост, кот соизволил подойти и одарить хозяина своим вниманием: потёрся боком о ногу, боднул макушкой и что-то отрывисто мявкнул. От одного только вида любимых мурлык Ивану стало легче. Их урчание успокаивало, отвлекало и давало время собраться с духом перед разговором с родителями. На язык сама собой просилась поговорка: «перед смертью не надышишься».

Он и не успел — на крыльцо вышла взволнованная мать. Её бледное усталое лицо, не знавшее сна и покоя этой ночью, было полно тревоги и в тоже время облегчения. Глаза покраснели, под ними пролегли тёмные круги, громче слов говоря о том как тяжело дались ей прошедшие часы. При виде Ивана женщина судорожно вздохнула, стиснула руками край юбки, сминая идеально выглаженную ткань. Её взволнованный голос дрогнул, слова прозвучали глухо.

— Ваня! — глаза матери заблестели, а подбородок предательски дрогнул, — иди домой, отец ждёт.

Она больше не сказала ни слова. Молчаливо наблюдала не сводя глаз, как сын встаёт и приближается к крыльцу, словно боялась, что стоит ей отвернуться и он снова исчезнет. Иван тоже ничего не говорил. Что тут скажешь? Юноша понурил голову, коря себя за то, что только сейчас подумал о том как это воспримут родители. Он хотел извиниться, но язык будто прирос к нёбу, сил не было даже открыть рот. Каждый шаг давался так тяжко, будто к ногам привязали по мешку с камнями, он не мог даже поднять головы, чтобы взглянуть ей в глаза. Сейчас Иван согласился бы подраться с сотней чудовищных химер, получить сотню ужасных ран и сотню раз облить их тем ужасным зельем, лишь бы избежать предстоящего разговора. Увы, судьба не предоставила ему выбора.