Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Глава 8. Покой не снится даже лошадям

Шершавая стена конюшни цеплялась за ткань уже и так настрадавшегося сегодня сюртука — Виктор не церемонился. Стоило им отойти подальше для разговора, как староста оттолкнул Ивана к зданию и прижал к стене, лишая путей отступления. Не то чтобы он собирался сбегать, но Громову это было неведомо.

Староста навис над одногруппником и глухо стукнул кулаком по стене. Высокий Ланский не уступал Виктору в росте, а вот в комплекции — вполне себе. Так что Громов брал фактурой, хоть чуть-чуть, но нависая над одногруппником. В любой иной день Иван бы испугался, занервничал, но сегодня он уже был готов, он все понимал ещё когда их взгляды встретились перед дуэлью. Глупо было надеяться, что разговора удастся избежать. На самом деле, он был бы даже не против драки. Пусть Ланский действовал из лучших побуждений, но стыд за вмешательство и испорченный ритуал у него все же оставались — голос разума не мог достучаться до беспокойного сердца.

— Я знаю, что это ты был вчера. Позавчера, — Виктор начал резко, без попыток ходить вокруг да около.

— Так вчера или позавчера? Ты уж определись, — в голосе Ивана запестрели непривычные ядовитые нотки.

— А ты не вертись, как кубарь, говори как есть!

— Что тебе сказать?

— Ты знаешь! — В глазах старосты блеснули белые искорки, голос сорвался на крик. Виктор фыркнул, одарив Ивана полным раздражения взглядом и зашипел. — Ты камень мой забрал, больше некому. Думаешь, я слепой, совсем ничего не вижу? Блеск в глазах больно знакомый, такой с солнечным бликом не спутаешь. И вот эта пуговица чья, а, Ланский? Подарок мне у ворот кто оставил?

В доказательство своих слов Виктор достал пуговицу с цветным стеклом и желтеющей внутри бронзовой буквой «Л». В обычном швейном такие не найдёшь.

— Не твой, а... — Иван осёкся. Про Андрея пока говорить не хотелось — слишком странный случай. Так что он просто кивнул, не затравленно, степенно, будто не было в этом ничего особенного. Захотелось даже уколоть Виктора побольнее, за то, что его новый друг был низведён до какой-то вещи. — Забрал, но то был чей-то другой камень, иначе бы ничего не получилось, как думаешь?

— Ты что, дурной? Он предназначался мне — значит мой! — продолжая шипеть, Громов раздражённо ударил кулаком по стене. — Это мой предок, часть моей семьи! Как ты посмел?! Как тебе вообще в голову только это пришло?!

— А что, ты думаешь, я специально караулил под твоими воротами, чтобы «твой» камень умыкнуть? — Ланский взвился в ответ.

— А что, нет?

— И кто из нас дурной? — язвительно спросил Иван, яда в голосе становилось все больше, кровь шумела в висках, не давая языку остановиться. Он выпалил то, что давно лежало у него на душе: — Ну да, ты же привык, что все вокруг тебя бегают: «Громов то, Громов сё!». Небось думаешь, что и весь мир стоит, только чтоб с тобой рядом быть и мы все нужны, чтоб обхаживать тебя на цыпочках.

— Слушай, Ланский, я сейчас едва держусь, чтобы тебе по лицу не заехать, ты понимаешь это? — вздох Виктора вышел слишком тяжёлым. Он стиснул зубы так, что по лицу заходили желваки. — И будь у тебя благословения хоть десяти моих предков, я тебе не уступлю. И мне плевать, увидит это кто-то или нет.

Часть Ивана надеялась, что он не сдержится, даже жаждала этого. И, как ни странно, новоиспечённый сосед в лице Андрея к этому не имел отношения. Просто так было бы честно. За зависть, за льющийся яд, за то, что он не просто испортил ему день, но и круто изменил судьбу. Кто знает, может, Виктор больше не получит шанса на благословение? Может отец ошибся? Может, он просто его успокаивал, чтобы сын больше себя не корил? В конце концов, как бы Иван себя не оправдывал, он оказался вором, умыкнувшим у Громовых их наследие. Быть битым за это — значит отделаться малой кровью.

— Так не держись, — он ответил спокойно и серьёзно, глядя в грозные синие глаза.

Громов сорвался, будто только того и ждал. Взгляд налился кровью, из-за плотно сжатых губ вырвалось утробное рычание, сопровождаемое звуками настоящих ударов грома, он сжал кулаки так плотно, что костяшки пальцев побелели. В ту же секунду, его руки охватило белесое стрекочущее сияние. Молнии. Казалось, даже лошади за стеной почуяли эту ярость или буйство опасной стихии — раздалось испуганное тревожное ржание.

Первый удар пришёлся снова по стене, совсем рядом с лицом Ивана, но с такого расстояния не промазал бы и слепой. Дерево плаксиво заскрипело и разлетелось в щепки под стрекот молний, оставляя в стене обугленную дыру. Затем Виктор резко обернулся, на глаза так некстати попалось нагромождение ящиков для корма. Второй и последующие удары немилосердно прошлись по ним. Всего через пару мгновений от них осталась лишь груда деревяшек и рассыпанный овёс, разлетевшийся чуть ли не по всей конюшне. К её обычному запаху теперь примешивался запах жжёного дерева, горелой овсяной каши и чего-то, чему Иван не нашёл ассоциации лучше, чем «сухая гроза».

Может то была паника перепуганных лошадей, бьющихся в стойлах, или вид полного разрушения царящего в конюшне. Может, всё дело в промелькнувшей мысли, что ему, Виктору, придётся объяснить что здесь произошло, но очень скоро он остановился и тяжело задышал. Гнев во взгляде потух. Громовы нередко яростно вспыхивали, подобно молнии, за одну секунду и потом столь же быстро отходили, что Виктор, что Варвара. Поговаривали, что это одна из их семейных черт, исходящая из их связи с непокорной стихией.

Юный Громов выпрямился, поправил сбившуюся одежду и отошёл на пару шагов назад, будто ничего и не было.