Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Глава 22. В гостях у колдуна

Мерное тиканье чёрных настенных часов было единственным звуком, разбавляющим напряжённую тишину. Чёрными, впрочем, были не только они, но и добрая половина интерьера, начиная от мебели и заканчивая текстилем. Вкрапления серого, белого и тёмно-зелёного не делали картину жизнерадостнее и не добавляли красок в мрачное имение. Даже серебро подсвечников, дверных ручек и прочих металлических элементов отдавало загробной и потусторонней эстетикой. От него веяло печалью. Цветы в вазах — столь редкий проблеск жизни — и то смотрелись как подношение к памятнику или могиле, да и подобраны самых скромных сортов и расцветок, невзрачные, чтобы не посмели привнести и толику радости в это царство уныния.

Стоит ли говорить, что даже с настенных портретов взирали сквозь угрюмые и надменные лица? От этих выражений хотелось не то отвернуться и стереть эти облики из памяти, не то нахмуриться и состроить глупейшую рожицу в ответ, едва ли не язык высунув. И хоть Иван знал, что большинства из этих людей давно нет в живых, мозг то и дело подкидывал неприятные фантазии, как они нарушают многолетнюю неподвижность и начинают его отчитывать, как строгие учителя из тех, что ещё бьют по рукам то розгами, то линейкой. Он уже начал домысливать, как вон та дама с ледяным лицом обращается к нему, а Иван ей и отвечает, завязывается спор...

«М-да... в склепе и то повеселее будет. Не дом, а могильник», — Андрей сел на любимого конька, принявшись ворчать на интерьеры родового имения семьи Шварц.

И пусть в глубине души Ланский разделял эту точку зрения, какая-то лёгкая волна протеста поднялась, просто по привычке. Громов так часто ворчал на Шварц и — ещё чаще — на Надежду Леоновну, что Иван огрызался уже ради самого процесса. Так повелось. Но сейчас этот порыв он подавил, смолчал.

Слишком мрачное для него место. Настолько, что даже его бежевый сюртук на фоне этой строгости казался невероятно ярким и весёлым пятном. Что уж говорить о горящих рыжиной волосах? Казалось, само солнце отказывалось светить в окна колдунов, что посреди белого дня имение всё равно пребывало в полумраке. Солнцелюбивый Ланский был сегодня вместо светила и дом, будто чувствуя, стремился высосать из него всю радость.

«И с этой семейкой ты хочешь породниться, подумай», — молчание Андрея не устроило, он рвался завязать разговор.

От бестактного комментария щёки моментально вспыхнули — даже в самых смелых мечтах Иван не представлял подобного. Породниться... это же значит... Юноша приложил руки к щекам, чтобы остудить их пыл, а через секунду кожа горела уже не от смущения, а от злости. Громов, зная на что давить, решил его поддеть и Ланский жалел, очень жалел, что в ответ на такую наглость не может его хотя бы просто пихнуть в бок, чтобы лишнего не болтал.

Довольный наведённым беспорядком, Андрей расхохотался.

Взгляд против воли вернулся к настенным портретам в строгих тяжёлых рамах из чернёного серебра. Все как на подбор бледные, темноволосые, болезненно худые. У особенно старых Шварц были настолько осунувшиеся лица, что только кожа давала понять, что на картине живые люди, а не скелеты. После шутки Громова их холодные взгляды стали восприниматься ещё строже, словно предки Надежды все почувствовали, поняли и оценивают. Оценка эта, конечно, не утешительная.

«Так, подожди, — не унимался Андрей, — если они с немцами породнились, то что ж все будто дёгтем измазаны? Генрихов вижу, да что-то на Генрихов они не похожи».

Иван тяжело вздохнул:

«А ты не помнишь? Андреи ведь тоже темным волосом обычно не отличаются. В твоё время такого не было?»

«Я за ними не следил, знал, что Темниковы чёрные всегда, оттого их так и прозвали, да не смотрел на ком они женятся. Не интересны они мне были. Лишь бы держались подальше и всё».

«И почему я не удивлён? — Ланский не удержался от ещё одного вздоха. — Генрихов приняли в семью, обучили родовой магии и от того они и внешне потемнели. Говорят, у всех Шварц чёрное сердце, вот из-за того, что они впустили в себя тьму так они и выглядят».

«Забавно, — хмыкнул Андрей, — то есть когда они тебя примут к себе, ты тоже словно углём покроешься?»

От очередной порции шпилек Иван не сдержался и закатил глаза, медленно, устало и демонстративно. Это «когда» звучало слишком невыносимо. Бесстыжий дух даже не потрудился смягчить, сказать «если».

— Да иди ты, Андрей, — Иван не заметил, как обратился к Громову вслух, даром, что негромко.

Привлечённый звуками, в зал вошёл Леон Генрихович. Тонкий и высокий, но ниже выдающегося ростом Ивана, он был одет во всё чёрное с редкими вкраплениями серебра. На лице у колдуна застыло насмешливое выражение. Он всегда заставлял Ланского беспокоиться, но улыбка не смягчала это впечатление, а наоборот.

«Я что, это вслух сказал?..» — неприятная догадка поразила Ивана, иначе с чего бы ему быть столь веселящимся?

«Да».

В горле разом пересохло и засаднило. Он нахмурился, раздражаясь такой глупой промашке. Казалось бы, все должно быть идеально, он даже заранее прибыл, знач о огромной нелюбви Шварц к опозданиям, а всё равно что-то да вылезло. Нет, будь они с Андреем на одном уровне телесности, Иван бы точно не сдержался однажды от драки.

— Здравствуйте, Леон Генрихович, — подавляя рвущийся кашель, наконец, произнёс Ланский.

Улыбка Шварца стала шире.