Императорская принцесса. Начало.

Глава пятая

Душно. Воздух густой, тяжёлый, насыщенный запахом лаванды и ромашки – трав для успокоения, – смешанным с резким духом пота, крови и чем-то медицинским, щекочущим ноздри. Тусклый, неровный свет масляных ламп отбрасывает беспокойные, дрожащие тени на стены покоев. Слышны сдавленные, глухие стоны Мег, деловитые, но напряжённые до предела шёпоты акушерок, шуршание стерильных тканей.

– Последний рывок, Ваше Величество! Вот так! Дышите! Головка... Целая, хорошенькая! Плечики... – голос старшей акушерки, Марты, старается звучать спокойно, но в нем проскальзывает металлическая напряжённость. – Дочка! У вас родилась дочь!

Пронзительный, но странно тонкий, слабый и почти сразу оборвавшийся крик новорожденной разрезает воздух. Не громогласный, уверенный вопль, каким когда-то огласил мир маленький Рик, а скорее жалобный стон, словно эхо, пойманное ветром и тут же затихшее.

Мег падает на взмокшие подушки, заливаясь слезами безмерного облегчения и счастья. Демид, стоявший у изголовья, прижимает её влажную, холодную руку к своим губам, его собственное дыхание срывается от нахлынувших эмоций. На миг кажется, что страшная буря позади, и теперь их ждёт только тихое счастье. Но акушерки, нарушая все традиции, не передают ребенка матери. Они быстро, почти суетливо, обтирают крошечное, хрупкое тельце грубыми, но мягкими пелёнками. Их движения резкие, сосредоточенные, лишённые обычной в таких случаях умиротворённой радости. Радостные возгласы затихают, сменяясь тягостным, пугающим молчанием. Тишину нарушает лишь хриплое, прерывистое похрипывание новорожденной и тяжёлое, учащённое дыхание Мег.

– Дай... Дай мне ее! Что с ней? – Мег слабо приподнимается на локте, ее голос был тихим, но в нем уже звенела отчетливая, нарастающая дрожь страха. – Почему она... не кричит? Демид?! Что происходит?!

– Марта! Немедленный отчёт! – Демид резко поворачивается к акушеркам, и его голос мгновенно теряет всю мягкость, становясь жёстким, командным, властным.

Марта, не отрываясь от ребёнка, отвечает ровным, но натянутым, как струна, голосом. – Дышит, Ваше Величество... Но еле-еле. Крик был... коротким. Не таким, как должно быть. Кожа... – Она проводит опытным пальцем по крошечной, синеватой ручке. – ...холодная. И слишком бледная. Прозрачная, как воск. – Она с новой энергией начинает тереть спинку младенца, похлопывает по крошечным стопам. Девочка, названная Агатой, лишь слабо, едва заметно дёргает ножкой, её дыхание поверхностное, почти призрачное.

Демид делает решительный шаг вперёд. Его взгляд прикован к дочери. Внутри него, помимо воли, вспыхивает знакомое, давнее тепло Императорской магии – древний инстинктивный позыв защитить, исцелить, влить жизнь. Он почти бессознательно протягивает руку, и его ладонь едва заметно начинает светиться тусклым золотистым светом. В этот момент в покои, привлечённый не криком, а зловещей тишиной, входит старый придворный лекарь – Арвин. Его выцветшие, мудрые глаза мгновенно, с одного взгляда, оценивают всю серьёзность ситуации.

– Дай-ка сюда. – Он решительно, но с невероятной бережностью принимает Агату из рук акушерки. Его тонкие пальцы ловят нитевидный, едва ощутимый пульс на крошечном запястье, прикладываются к миниатюрной груди, заглядывают в широко открытые, но мутные, ничего не видящие и не фокусирующиеся глазки. – Жизнь есть... но едва теплится. Пульс – паутинка. Видимых ран, увечий нет... Роды прошли чисто. Но внутренней силы... ее нет. – Арвин поднимает на Демида тяжёлый взгляд. – Это не обычная младенческая слабость, Ваше Величество. Это... словно пламя жизни внутри неё затушено. – Он колеблется, подбирая слова. – ...чем-то, чего я не знаю и не понимаю.

– Нет! Спаси ее! Сделай что-нибудь! Демид! ПОМОГИ ЕЙ! – Мег вскакивает в ужасе, вырываясь из объятий послеродовой слабости, её лицо искажено животным страхом.

Демид, не раздумывая, кладёт свою все ещё светящуюся ладонь на крошечную грудь Агаты. Пока все отвлечены Мег, он концентрируется, пытаясь почувствовать хрупкую жизнь дочери, влить в неё струйку своего тепла и силы. Но его лицо вдруг искажает гримаса настоящего шока и непонимания. Он резко отдёргивает руку, и свечение на его ладони мгновенно гаснет. – Я... не могу. Я не знаю что делать...

«Моя сила... она не входит в неё. Скользит мимо. Отскакивает. Как будто... она уже наполнена чем-то другим. Родным. Но холодным.» – В его глазах – беспомощность, немыслимая, унизительная для сына Императора, наследника древней магии.

– Моя девочка... Дай мне ее... Я должна... Я согрею её... – Мег, рыдая, судорожно тянется к ребенку.

– Позже. Сейчас дай ей набраться сил от тепла очага. Ты будешь ей нужна сильной. – Он крепко, почти грубо прижимает рыдающую жену к себе, но его собственный взгляд прикован к неподвижному, тихому свёртку у камина. В душе его бушует вихрь: щемящая любовь, леденящий страх, гнетущее неведение и старая, как мир, тень родового проклятия… «Никогда – Императорская наследница...» Что за тайну несёт в себе её хрупкая жизнь?

Несколько томительных часов спустя, детская Агаты с изображением зимнего пейзажа и оленя. Приглушённый, мягкий свет ночника. Глубокая, давящая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием дров в камине и тихим, прерывистым, хриплым дыханием младенца.

Демид и Мег сидят рядом с роскошной, но сейчас кажущейся огромной и пугающе пустой колыбелью. Мег – в простой ночной рубашке, бледная, как полотно, с красными, распухшими от слез глазами. Её рука отчаянно дрожит, когда она осторожно, как бы боясь сломать, касается лба Агаты.