Императорская принцесса. Начало.

Глава восьмая

Два года спустя после отъезда Рика в их покоях царила та же гнетущая, невысказанная тишина. Боль не утихла – она затаилась, вросла в стены, в портьеры, в самые сердца. И вот, когда эта тяжесть стала совсем невыносимой, Мег и Демид, сжавшись от боли, вынесли своему старшему сыну окончательный, бесповоротный приговор.

— Мы не можем больше так жить, Демид, — голос Мег был едва слышен, хрипл от слёз. — Каждый его вздох, каждый шаг по коридорам… это напоминание о том, что мы можем его потерять. Навсегда.

Демид, лицо которого было маской измученной решимости, молча кивнул, сжимая её руку так сильно, что кости хрустнули.

— Ты права. Безопасность короны… и его собственная жизнь… важнее наших надежд. Он должен остаться в деревне. Навсегда.

Первый наследник, их мальчик – его присутствие во дворце было слишком большим, непозволительным риском для всех.

Тогда королева Мег, с лицом, белым как мрамор, велела принести в кабинет тяжёлый, кожаный фолиант. Воздух гудел от немого напряжения. Дрожащей, почти не слушающейся рукой она вывела на пожелтевшей бумаге: «Юная Принцесса Агата Х – единственная законная претендентка на престол». Чернила легли густо, будто вылитая кровь.

Листок с шелестом перевернулся. На странице, где ещё вчера красовалось имя Рика, её перо замерло.

— Я не могу, — вырвалось у нее срывающимся шепотом. — Это все равно что убить его своими руками. Он же приедет...

Демид, стоявший за её спиной, положил ладони ей на плечи, пытаясь передать ей свою силу.

— Ты должна, Мег. Во имя его жизни. Во имя всех нас.

Она вздохнула, и это звучало как стон. И перо поползло по бумаге, выводя слова, что резали её собственную душу: «Юный Принц Рик Х – снят с линии престолонаследия, лишён всех прав наследования и титулов». И ниже, каллиграфическим, но прерывистым, смазывающимся почерком, словно писала сквозь невидимый водопад слез, она добавила: «Во имя высшего блага страны и продолжения нашего рода... Люблю вас больше жизни, мои дети. Живите. Будьте счастливы…»

Книга с глухим, окончательным стуком упала на полированную столешницу. Мег закрыла лицо руками, и её плечи содрогнулись.

— Что мы наделали, Демид?.. Что мы наделали? — её голос утонул в беззвучных, разрывающих душу рыданиях. Казалось, её сердце разбилось на миллион острых осколков, которые уже ничто и никогда не сможет собрать воедино.

И как будто в подтверждение этому, в последующие дни и недели во дворце воцарилась мёртвая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь дежурными фразами. Мег стала тенью самой себя. Она выполняла необходимый минимум: механически кормила Агату, односложно отвечала на вопросы Демида, а в остальное время просто смотрела в окно, не видя ничего за стеклом, кроме собственного отражения — бледного и опустошённого.

Это оцепенение длилось до того самого утра, когда привычный ритуал завтрака был разорван. Агата, разглядывая тарелку со сладостями, потянулась за медовым пирогом.

— Мама, можно? — спросила она своим звонким голоском, пробивающим гнетущую тишину.

Мег, уставшим взглядом глядя в окно на безрадостный серый день, машинально кивнула и произнесла то, что годами было для неё нормой, самой сутью материнства...

— Конечно, Рик.

Имя, сорвавшееся с её губ, повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. В зале воцарилась ледяная, оглушительная тишина, казалось, даже пламя в камине замерло. Сама Мег вздрогнула, будто ошпаренная, и от неловкого движения уронила хрустальный бокал. Стекло разбилось с оглушительным, визгливым звонком, разлетевшись на тысячи сверкающих осколков по каменному полу. Но она не смотрела на них. Её взгляд, полный внезапно нахлынувшего, животного ужаса, был прикован к испуганному лицу дочери. И в её глазах было такое мучительное осознание собственной чудовищной ошибки, что было ясно — она только что сама вонзила в своё сердце один из тех самых острых осколков, и боль от этого была невыносимой.

Весь остаток дня прошёл в неестественной, натянутой тишине. Агата, смущенная и напуганная реакцией матери, затаилась в своих покоях. Демид пытался заговорить с женой, но она лишь отворачивалась, не в силах вынести в его глазах ту же самую, знакомую боль. А ночью этого же дня Демид проснулся от ледяного холода пустого места рядом. Сердце его сжалось от предчувствия. Он нашёл Мег стоящей у того самого окна в их спальне, в том же самом оцепенении, что и утром, но теперь её неподвижная фигура на фоне тёмного стекла казалась воплощением безмолвного отчаяния.

— Мег, иди спать. Ты замерзнешь.

Она не обернулась, лишь сильнее закуталась в тонкий шелковый плед.

— Я жду, — прошептала она в стекло. — Всего лишь жду, что карета вернётся. Что это был дурной сон.

Демид подошёл и обнял её сзади, чувствуя, как её тело напряжено и холодно.

— Он жив, Мег. Он жив, он дышит, он счастлив. Мы должны в это верить.

— Разве можно быть счастливым, зная, что ты навсегда отвергнут своей семьёй? — её вопрос повис в ночи, не требуя ответа.

Она не двигалась, закутавшись в тонкий шелковый плед, который был не в силах согреть ледяное оцепенение, сковавшее её изнутри. Иногда она стояла так часами, не шелохнувшись, превратившись в живую статую скорби. Это окно стало её личным алтарём, местом молчаливой пытки. Она подходила к нему десятки раз за день, припадала горящим лбом к холодному стеклу, и её взгляд, остекленевший от боли, устремлялся в туманную даль, туда, где терялась дорога, увёзшая её ребёнка.