Императрица ищет мужа

Глава 1. Бремя короны и тишина спальни

Императрица Всероссийская Анна Иоанновна, самодержица и повелительница огромной страны, протянувшейся от Польши до Камчатки, сидела у окна Зимнего дворца. За двойными рамами, в свинцовом небе Петербурга, кружился колючий снег, превращая Неву в пустыню, а жизнь — в бесконечную вереницу докладов, аудиенций и подписанных указов.

Анна Иоанновна, грузная, с тяжелым, но еще сохранявшим следы былой красоты лицом, машинально теребила тяжелую золотую серьгу, оттягивавшую мочку уха. Ей было тридцать семь. По меркам века Просвещения — цветущий возраст, но по ощущениям самой императрицы — зловещая тишина перед вечной зимой.

— Ваше величество, — раздался вкрадчивый голос за спиной.

Она не обернулась. Она знала, что это кабинет-секретарь, барон фон Корф, человек, чья преданность измерялась количеством выигранных им дел против ее врагов.

— Говори, — разрешила она, не отрывая взгляда от снега.

— От герцога Курляндского получен ответ, — фон Корф деликатно кашлянул. — Его светлость выражает… глубокую признательность за честь, но здоровье его ныне столь хрупко, что он не смеет обременить вас своим присутствием при дворе.

Анна резко повернулась. Глаза ее, темные и глубоко посаженные, сузились. «Здоровье», — подумала она с горечью. Мордвинов, Салтыков, даже этот интриган Бирон — все они рассыпались в любезностях, находя любые предлоги, чтобы не связывать себя узами брака с женщиной, которая была могущественнее любого из них.

— Отказ, — констатировала она ровным голосом. — Третий за этот месяц.

Барон промолчал. Он знал, что сейчас лучше не усугублять.

— Оставь меня, — приказала Анна.

Когда шаги секретаря затихли за тяжелой дубовой дверью, императрица с усилием поднялась. Кресло, казалось, нехотя отпускало ее тело. Она прошла к трюмо в золоченой раме, стоящему напротив ее огромной, холодной постели. В спальне было натоплено, но Анна поежилась.

В зеркале отражалась не просто женщина, а символ государства. Парчовое платье, усыпанное драгоценностями, делало ее похожей на икону. Но под этим великолепием билось сердце, уставшее от одиночества.

Она вспомнила Митаву, свою молодость. Герцогиня, брошенная, нищая, влачившая жалкое существование в Курляндии, пока дядя, Петр Великий, был жив. Она знала тогда цену унижению, знала, как страшно быть никому не нужной. Теперь у нее была империя, гвардия, казна. Но страх остался. Только теперь он звался иначе: страх умереть на троне, не оставив наследника, раствориться в истории как «та самая Анна», после которой не осталось никого.

— Наследник, — прошептала она, глядя на свое отражение. — Мне нужен не муж. Мне нужен отец для будущего императора.

Но что она могла предложить тому, кто посмел бы стать ее супругом? Трон? Но трон уже принадлежал ей. Власть? Она не собиралась ни с кем делить власть. Русская знать, привыкшая после Петра к интригам, смотрела на нее с опаской. Иностранные принцы, чьи родословные тянулись от древних домов Европы, брезгливо кривились, когда речь заходила о «варварской» стране, даже несмотря на ее богатства.

Анна Иоанновна отодвинула тяжелый стул и, подойдя к письменному столу, открыла потайной ящик. Там лежали три портрета, присланных ей тайными агентами из Вены, Берлина и Парижа.

Первый — принц Брауншвейг-Вольфенбюттельский. Тощий, надменный, с острым кадыком. «Будет читать мне нотации о этикете», — подумала Анна и отложила рисунок.

Второй — маркграф Бранденбург-Байройтский. На лице его застыло выражение испуга, словно он уже сейчас предвидел свою участь безвестного принца-консорта в стране медведей и снегов.

Третий портрет был нарисован на слоновой кости. Герцог Карл Мекленбург-Стрелицкий. Широкоплечий, с живыми, умными глазами, он смотрел с миниатюры с вызовом. О нем говорили, что он упрям, как бык, и беден, как церковная мышь. Но именно этот взгляд заставил Анну задержаться дольше всего.

— Слишком молод, — сказала она сама себе, но портрет в ящик не убрала.

В дверь осторожно постучали. Вошла камер-юнгфера, робко потупив глаза.

— Ваше величество, граф Остерман просит аудиенции. Говорит, дело государственной важности.

— О чем? — спросила Анна, все еще глядя на портрет.

— Граф говорит… о продолжении рода Романовых. О том, что сердце империи требует покоя, а престол — прочного наследника.

Императрица усмехнулась. Андрей Иванович Остерман, этот хитрый царедворец, дипломат до мозга костей, учуял ее слабость. Он знал, что она ищет мужа, и пришел торговать.

— Зови, — приказала Анна, захлопывая ящик стола с такой силой, что золотые чернильницы на поверхности жалобно звякнули.

Она снова взглянула на себя в зеркало, поправила тяжелое колье. Если Остерман пришел говорить о женихах, значит, слухи уже расползлись по дворцу, по Петербургу, а завтра поползут по всей Европе. Императрица ищет мужа. Это была не просто личная драма. Это была слабость, которую можно было использовать. Или, если правильно повернуть дело, — оружие.

Анна выпрямила спину, принимая ту величественную осанку, которая заставляла самых храбрых вельмож запинаться на полуслове. Сейчас она была не женщиной в поиске счастья. Она была самодержицей, которая решала вопрос династии, и горе тому, кто посмеет предложить ей неподходящую партию.

— Пусть войдет, — сказала она, и в ее голосе прозвучал тот металл, который так хорошо знали в Петербурге.

Снег за окном пошел гуще, залепляя стекла, и Зимний дворец на время стал похож на огромную заснеженную крепость, где на самом верху, в золотой клетке, одна женщина вела свою собственную, скрытую от посторонних глаз войну. Войну за право не только править, но и продолжить свой род, не потеряв при этом ни короны, ни головы.