Императрица изволит бездельничать: беременная революция!

Глава 1. Дежавю

Зимний дворец «Увядшей сливы» встретил Сяохуэй утром хрустальным инеем на резных ставнях и запахом мокрого снега, который тянуло из приоткрытого окна. Она лежала в постели, раскинувшись звёздочкой поверх одеяла, и чувствовала себя... счастливой.

Ну, почти.

Живот ещё не выпирал — всего два с половиной месяца, так что носила она пока что только своё отличное настроение. И это настроение требовало движения.

Сяохуэй вскочила с кровати с такой резвостью, что Лань-эр, которая только-только вошла с подносом завтрака, взвизгнула и выронила чашку. Фарфоровая крышка с драконьим орнаментом покатилась по полу, издавая жалобный звон.

— Госпожа! — Лань-эр замахала руками, загораживая ей путь. — Вы куда? Вы не одеты! На улице снег! Вы поскользнётесь! И вообще — вам нельзя!

— Что значит «нельзя»? — Сяохуэй ловко увернулась, подхватила с вешалки тёплый халат и уже через секунду была в саду — босиком, в лёгкой домашней одежде, с распущенными волосами, развевающимися на ветру.

Сад был красив зимой. Карнизы покрыты изморозью, ветки персиковых деревьев — пушистые, снежные, как сладкая вата. На ступенях крыльца — тонкая ледяная корка, хрустящая под ногами. Где-то вдалеке дымились трубы кухонь, пахло дымом и хвоей, и солнце, бледное декабрьское, золотило заснеженные крыши.

— Замечательно! — объявила Сяохуэй, глубоко вдыхая морозный воздух. — Я иду кататься на качелях!

— Госпожа! — Лань-эр вылетела следом, уже обутая, накинув шубку, с перекошенным от ужаса лицом. — Качели?! Вам же нельзя!

— Это почему?

— Потому что вы беременны! Лекарь сказал — никаких резких движений! — служанка подбежала и попыталась схватить госпожу за подол. — И вы босиком! Вы простудитесь!

— Не простужусь, — отмахнулась Сяохуэй, — у меня закалка, ты не знаешь.

— Какая закалка?!

— Библиотечная.

— Госпожа, это не смешно! — Лань-эр уже почти плакала.

А Сяохуэй уже сидела на качелях — деревянных, старых, увитых диким виноградом, который теперь превратился в замысловатые ледяные узоры. Она оттолкнулась ногой, и качели взлетели — плавно, не высоко, но с таким счастливым свистом ветра, что Лань-эр схватилась за сердце.

— Выше! — крикнула Сяохуэй, раскинув руки в стороны. — Я летаю!

— Вы падаете! — завопила служанка. — Вы упадёте и убьёте наследника!

— Не убью, я — императрица, мне можно! — Сяохуэй смеялась — заливисто, звонко, так, что снег осыпался с ближайших веток. — Лань-эр, ты только представь: я — беременная, а катаюсь на качелях. Лекари в обмороке, евнухи бегают, император в панике. А мне — весело!

Лань-эр стояла внизу, растопырив руки, готовая ловить госпожу при малейшей опасности. Она не знала, плакать ей или смеяться. За спиной у неё уже собралась целая процессия: два младших евнуха, три служанки, старый лекарь, который срочно прибежал с иголками для акупунктуры (бесполезно), и — о ужас — сам главный евнух Юй Гун, который, кажется, пришёл с докладом, а теперь стоял и смотрел на катающуюся императрицу с выражением глубочайшей обречённости.

— Ваше величество, — Юй Гун сделал шаг вперёд, кланяясь с достоинством, — император приказал передать, что вам нужно...

— Нужно что? — Сяохуэй притормозила качели и свесила голову вниз, глядя на него вверх ногами. — Есть кроликов? Не есть кроликов? Смотреть на юг? Не смотреть на юг? Я уже запусталась.

— Вам нужно... — Юй Гун замялся, глядя на её растрёпанную, сияющую физиономию, и вздохнул. — Быть аккуратней.

— Ха! — Сяохуэй оттолкнулась снова. — Передай императору, что я его люблю, но его запреты пусть оставит при себе. И скажи ему, что я — мать наследника. Если я хочу радоваться, то буду радоваться. А радость делает ребёнка счастливым. Это наука! В прошлой жизни читала.

Юй Гун тяжело вздохнул, поклонился и попятился. Он знал: если императрица в таком настроении, её не переубедить. Оставалось только доложить императору и надеяться, что тот не снесёт ему голову за плохие новости.

А Сяохуэй раскачивалась на качелях, вдыхала морозный воздух и чувствовала себя совершенно свободной. Это было чудесное ощущение — когда ты носишь под сердцем маленькую жизнь, а весь дворец бегает за тобой с запретами, но тебе абсолютно всё равно, потому что ты — императрица, и что хочешь, то и делаешь.

— Лань-эр! — крикнула она, когда качели начали замедляться. — А что у нас там на завтрак? Я жутко хочу есть!

— Всё, что прикажете, госпожа, — с облегчением выдохнула служанка, готовая угодить в чём угодно, лишь бы госпожа слезла с качелей. — Есть рисовые клецки, есть паровая рыба, есть...

— Персики! — перебила Сяохуэй. — Хочу персики! Те, что император из южных провинций прислал.

— Госпожа, но лекарь сказал, что фрукты зимой...

— Лань-эр, — Сяохуэй остановила качели, встала, отряхнула снег и посмотрела на служанку с таким видом, что у той перехватило дыхание. — Я — императрица. Я ношу наследника. И я хочу персики. Если ты принесёшь мне персики — я буду счастлива. Если я буду счастлива — ребёнок будет здоров. Если ребёнок будет здоров — император будет доволен. Все счастливы. Поняла?

— Поняла, госпожа, — выдохнула Лань-эр и побежала в кладовку.

А Сяохуэй наконец слезла с качелей, с наслаждением потопала по снегу ногами (Лань-эр заставила обуться) и пошла в дом, разглядывая заснеженный сад. Иней на карнизах, сосульки на крыше павильона, пар над бассейном — тот самый, тёплый, который она приказала не спускать даже зимой, потому что «хочу смотреть на воду». Теперь он стоял, затянутый лёгкой дымкой, и казался заколдованным озером среди сугробов.

— Красиво, — сказала она сама себе и улыбнулась.

А в кабинете императора царил лёгкий хаос.

Юй Гун стоял на коленях и докладывал обстановку. Рядом переминались с ноги на ногу главный лекарь и старший евнух, отвечающий за порядок в гареме (который теперь почти опустел). Все трое выглядели так, будто их только что окатили холодной водой.

— Ваше величество, — начал лекарь, — императрица категорически отказывается соблюдать предписания. Сегодня утром она выбежала босиком в сад, каталась на качелях, а потом потребовала персиков! Персиков, ваше величество! В декабре!