Императрица-попаданка 3

Глава 2

Анна отчаянно отбросила бумагу в сторону. Подскочив, бросилась к дверям и дернула за ленту колокольчика, вызывая секретаря. Дмитрий вошел тот час.

- Ваше величество, - поклонился он, вглядываясь в то же время в лицо бледной и встревоженной Анны. - Что прикажите?

Она смотрела на него и не могла вспомнить, зачем вызвала. Постояв немного в молчании, пробормотала:

- А свари-ка мне кофе, голубчик.

Тот поклонился и вышел. Пройдя через приемную, полную толпившейся посетителей, а скорее всего, любопытных придворных, суетливых и бестолковых, ждущих либо дворцовых новостей, либо тщетно пытающихся попасть на прием к государыне с мелкими собственными прошениями. Он протиснулся в свою каморку, где хранил и варил кофе.

Ох, как трудно было ему справляться с этой неорганизованной толпой! Но пока служба Канцелярии еще не устроилась как прежде, приходилось брать часть работы на себя. Дмитрий не мог отказаться от Анны и остался ее личным секретарем и здесь, хотя та предлагала ему возглавить теперь уже разросшееся новое министерство под названием «Канцелярия Ее Величества». Оно, конечно, отличалось от Тайной с Ушаковым, но тоже находилось под его неусыпным наблюдением. Ведь письма и распоряжения с указами, оформлялись именно здесь и были весьма интересны не только своим, но чужим глазам. Перепиской императрицы могли воспользоваться шпионы и предатели, подставив тем самым и ее саму и весь государственный аппарат. Нужны были преданные или на крайний случай, подневольные люди, которые не могли бы передавать на сторону тайные письма и указы. Анна просила Ушакова предложить своего человека на эту должность, и тот обязался подыскать. А пока за всем следил Дмитрий, и его ноша была велика.

Анна понимала, что пока все расстроено, разболтано и не собрано в кучу, так и будет у нее в делах. И лишь сообразительный и дельный Дмитрий как-то успевает разобраться и со своими полномочиями и ей угодить даже в таких мелочах, как варка кофе по ее личному рецепту и никак иначе. Ближе него у Анны была только Берта, которой она доверяла полностью. Она все также следила не только за бельем и в гардеробной хозяйки, но и давала иной раз ценные советы, как в обиходе, так и в личных пристрастиях. Так она советовала тот час выписывать в Санкт-Петербург своих сестер с домашними, как, улыбаясь, сказала она, глядя на довольную физиономию Анны.

- Уж все семейство должно быть рядом. И поселиться тут же, в вашем доме, фрау Анна, - говорила она по-немецки.

Она всегда переходила на этот язык, когда дело касалось чего-то интимного. Таковым считала и дела семьи. Они-то были всегда на первом месте у государыни, и она об этом знала, ибо никого, кроме них, не было роднее в империи.

Сама же Берта устроилась в новом для себя качестве камеристки-компаньонки, как сказала ей Анна и также представила своему узкому кругу приближенных. Мария Ивановна Остерман, статс-дама и первая фрейлина, молча выслушала императрицу и кивнула, соглашаясь:

- Пусть! – думала она, скрытно усмехаясь капризу царицы. – Должна же быть и у нее своя дурь в голове. Хотя вот мой супруг неоднократно твердит, что у нее голова настолько ясная и холодная, что он порой не верит, что перед ним женщина.

- Скорее это именно у нее явный петровский разум и твердая рука, чем у всех его отпрысков, - говорил он неоднократно, явно симпатизируя Анне. – Счастье, что на престол взошла та, которая сможет править мудро и естественно.

Поэтому Мария Ивановна принимала и ранее Берту чуть ближе к императрице, нежели она сама, являясь ее правой рукой. Она и так старалась держать всех фрейлин, что составляли самый близкий круг, в постоянной готовности выполнить любое, даже самое странное желание Анны, как например, оставить ее в покое, когда она в задумчивости ходит по небольшому парку за зданием дворца или когда сидит одна на лавочке, под деревом, и, прикрыв глаза, вздыхает и жмурится от яркого солнца, не открывая кружевного зонта, и не закрываясь от его лучей. Сама Мария Ивановна больше заботилась о предоставлении молчаливого отдыха императрицы, нежели ее развлечений между делами. Это она делала по наущению того же мужа, когда рассказывала ему, как она провела день подле государыни. Все дворцовые сплетни, слухи и разговоры она передавала ему постоянно. Так он держал в своих руках информацию не только внешней и внутренней политике в своих руках, но и придворной. Но, в отличие от Ушакова, не докладывал Анне, а копил и анализировал для себя, так сказать, для собственного пользования. Иной раз именно такие разговоры и помогали понять, почему Анна издала именно такой указ и почему она была на совете вздрюченной или же рассеянной. С ее секретарем Дмитрием он не находил общего языка, не смог сделать его своим соглядатаем, как не вертелся, но вскорости зауважал того, удивляясь явной преданности и верности императрице. Особенно ему нужна была личная переписка Анны. Без нее он многое не понимал в ее устремлении во все вмешиваться и во всем искать причину недовольства, как подданных, так и сюзеренов. Это и пытался выудить из болтовни своей любопытной и любознательной женушки, когда пристраивал ее к императрице на первые роли. Но круто ошибался – Анна была приветлива и разговорчива в меру, и как говорил Ушаков, для императрицы скорее молчание было нужнее даже на отдыхе.

Дмитрий же понимал государыню, как никто другой. Либо потому что был с ней постоянно, кроме спальни, где властвовала Берта, либо любил ее не только как правительницу. А вот как, он и себе не позволял признаваться, то есть расслабляться. Даже в те моменты, когда, казалось бы, она сама дает повод. Вот взять эти их кафейные дела. Она же сама показала ему свои слабости, пристрастия и привычки, а это дорогого стоит. И он никогда не позволит себе что-то лишнее, лишь бы не лишиться этого, через чур тонкого и такого сладкого состояния преданности и доверия.

Сейчас он нес своей царице, как звал иногда в мыслях Анну, поднос с серебряным кофейником и чашкой из тонкого китайского фарфора с драконом на стенках – символом императора страны восходящего солнца, как и двуглавым орлом, символом российской империи.