Императрица-попаданка 3

Глава 5

Ушакова она приняла как всегда утром, после прочтения всех бумаг что оставил ей на столе Дмитрий. Она читала эти бумаги с чашкой кофе, который он приготовил как обычно перед ее приходом минута в минуту.

- Точность – вежливость королей! – улыбалась она ему, когда он как-то еще поначалу своей работы сказал, что она всегда точна во времени. А услышав впервые эту поговорку, добавил про себя:

- И королев!

Сегодня он впервые увидел, какое серое у нее лицо, как осунулась и постарела она за эти дни похорон. Сердце его уже не так трепетало, когда видел свою любимую женщину, но сегодня ему хотелось утешить ее по-мужски - прижать к груди, погладить по волосам и плечам, прошептать утешительные ласковые слова.

Анна подняла на него глаза, и тот час увидела все это, но не смутилась, а лишь тоскливо усмехнулась:

- И ты, Брут! – тихо сказала она и покачала головой. – Плохо выгляжу?

Он слегка растерялся:

- Нет-нет, ваше величество! – заторопился с ответом, смутившись, что выдал себя так ненароком. – Я понимаю и сочувствую. Мне тоже жаль Ивана Ильича. Прекрасный был человек – отец, муж, зять. Да и Министр. Видел, какими были расстроены его подчиненные. Некоторые даже плакали.

- Вот как, - удивилась Анна. - Значит и как начальник был хорошим?

- Отличным, ваше величество! - воодушевился Дмитрий, глядя на уже оживленное лицо государыни.

- А про Миниха, что скажешь? – сев в кресло, пригубила кофе. – Что про него говорят в кулуарах?

- Тоже отличный начальник, ваше величество.

- Думаешь, хорошим будет министром?

- Отличным, ваше величество!

- А то, что немец, не скажется ли это на отношении к нему?

- Нет, ваше величество. Его уважают и прислушиваются. Он умный.

- И вот это самое главное и в мужчине и в министре, - улыбнулась Анна, поставив чашку. – Спасибо, тебе, Дмитрий.

Она кивнула с благодарностью в глазах и тотчас опустила взгляд на пачку бумаг, лежащих на столе. Секретарь тихо вышел. Он будет еще час сдерживать толпу в приемной, как всегда и в то же время прислушиваться к звонку колокольчика, если государыне понадобится.

Свои чувства к этой женщине он уже не скрывал, да и зачем, только народ смешить, все и так уже знали о его преданности, замешанной на любви. Но не могли даже себе представить, насколько глубоки были те чувства и на сколько безнадежны. По двум причинам. Во-первых, он все еще инок, давший обед безбрачия, а во вторых ему было ужасно стыдно, что он являлся шпионом Синода. Иной раз Анна так смотрела на него, что ему казалось, что вот-вот она спросит: - «что же ты, дружище, так меня предал?» что ноги подкашивались от страха и стыда. А иногда и с лаской, в которую хотелось верить сердцу, а не уму. Но время всё расставило по местам - он привык к своей начальнице, и был предан до самопожертвования, а она принимала это с открытой душой, давая ему такое право.

Анна понимала, что молодому человеку надо кого-то любить, иначе душа его зачерствеет, и не раз, в начале его службы, предлагала ему в качестве невесты выбрать любую из своей свиты молоденьких фрейлин, красивых, говорливых и в меру легкомысленных, но тот лишь смущался и скромно опускал глаза. Потом она решила, что у того могут быть другие ориентиры, которые так часты были в ее время там в прошлой жизни. Но прошло время, и она, с помощью Берты, как ни странно, увидела его в ином свете и была крайне удивлена

- Да он глаз с тебя не сводит, матушка! – как-то всплеснула та руками, когда Анна пожаловалась на такое его упрямство. – Влюблен и страдает!

Анна была так поражена, что пару минут молча, с удивлением, смотрела на камеристку:

- Да ладно! – махнула она на нее рукой, с недоверием. – Скажешь тоже! Он же молодой, а я старая. Зачем ему такая!

- А затем, что ты умная и талантливая, - сказала та с улыбкой. – А к тому же государыня. А это еще как привлекает.

- Ну, если как государыня, - сникла Анна, - тогда возможно.

- Да не огорчайся так, фрау Анна, - тотчас перешла Берта на немецкий, когда понимала, что сказала глупость и теперь стыдно и неловко. – Ты баба хоть куда! Просто не замечаешь мужчин, особливо те, кто рядом. А смотреть вокруг надо. Глядишь и согрел кто-нибудь постельку. А то все одна и одна. А тут перед тобой молодой, красивый и влюблен.

- Да не хочу я его совращать! – махнула она рукой на ее слова и засмеялась. – Я ж ему в матери гожусь!

- Глупая вы, матушка! Надо брать, когда на тебя тАк смотрят. Да и спать будете спокойно.

Анна хмыкала и заканчивала эти разговоры, которые возникали иной раз совсем не кстати, особенно перед сном, и потом мучали ее эротическим содержанием. Просыпалась она в поту и невыспавшаяся. Потом эти образы мешали ей думать о делах государственных, и она злилась и плакала, сетуя на такую судьбу:

- Лучше бы я пришла сюда в теле крестьянки, - утирала она злые слезы. – Та, по крайней мере, может любить кого угодно.

Но потом вспоминала еще по истории о нелегкой жизни крестьянок в это время, глубоко вздыхала и просила Бога простить ее слабость. А при исповеди своему священнику, не могла сказать ни слова о своих тайных мыслях по этому поводу. То ли было стыдно признаваться, в общем-то, мужчине, хоть и в рясе, то ли считала, это слишком личным, которое никто не может касаться. Иной раз, особенно по утрам, смотрела на довольное и спокойное лицо Берты и тайные срамные мысли проносились в голове:

- А не замутить ли мне с Николаем? Ишь, как светится, подруга! Вероятно, мужик хоть куда в постели.

Но потом корила себя и прятала глаза, боясь, что внимательная женщина прочтет это у нее на лице и обидится. А уж этого она не могла позволить, даже себе.

- Друзей нельзя обижать, - вздыхала она, подставляя себя под ловкие руки преданной камеристки. – Так одна останешься.

Поэтому и Дмитрия и Берту, да еще и Николая, она считала своими самыми близкими товарищами в этой нелегкой жизни средневековья, куда ее забросила сама судьба. И без такой поддержки она бы не выжила, да и сейчас не сможет. Лишь с ними могла позволить себе расслабляться и не думать о тех, кто готов каждый миг воткнуть тебе в спину нож и столкнуть с трона.