Imperium caelesti: Сборник

Белый чай

Rébus in ángustís facil(e) ést contémnere vítam,

Fórtiter ílle facít, quí miser ésse potés
с лат. «Жизнь легко презирать, когда очень трудно живется;

Мужествен тот, кто сумел быть бодрым в несчастии»

Говорят, от себя не убежишь. Очевидно, эта фраза была придумана теми, кто живёт в роли и не мнит себя без громкого образа. Ведь от кого в действительности сбегать? Да и собственно зачем? Зачем сбегать, если можно задуматься, всмотреться и затем решительно исправить неугодный взору образ? Отколоть лишнее, придать огню старые истины, вдохнуть жизнь в холодный мрамор тела, переродиться в нечто совершенное…

Ан нет, не так всё просто. Вдруг стоит лишь начать: и руки неверны, и молоточек дрожит, и взгляд сам собой отводиться от образа безобразного. И ведь кто в самом деле захочет колоть грубый камень, когда можно, например, слепить прелестную маску, что всегда будет к лицу? Слепить быстро, без усилий. Ну а затем ещё одну, скажем, для светского вечера, третью к празднику, четвёртую для того единственного, и ещё…и ещё.

Покрытый холщой мрамор оставлен в дальнем углу каморки. Скульптор любовно вырезает маску с птичьим клювом, трепетно перебирая в руках тонкие прутья. Старая лампа уже не горит, да и нет в ней нужды. Скульптор слеп, ему не нужно знать, он верит лишь своим чувствам. Его пальцы в порезах, он счастлив.

Он мёртв.

***

Грохот карет отдавался в хрустальных бокалах, аккуратно выставленных в ряд. Светские господа бурно обсуждали политику за крохотными, по трактирным меркам, столиками. Литературный клуб, состоящий из пяти пожилых мужчин в дорогих фраках, вслух читал свежую прессу, а скромные дамы подле них медленно потягивали кофе, задумчиво глядя в окно. Улыбчивые итальянки так и светились доброжелательностью, не понимая ни слова из того, что им нашёптывали пылкие клиенты. Прислуга занятая утренней рутиной, носилась как заведённая, кто с подносами, кто с бумагами, кто со шваброй... Трудовой день в кофейном доме г-на Рижского начинался рано.

— Ваш чай, уважаемый.

Кудрявый юноша в переднике нарочито изысканно поднёс вычищенный до блеска чайник к стакану, заполняя его до краёв. Затем, аккуратно перехватив «заварушник» другой рукой, он едва заметно поклонился, не поднимая глаз.

— Недурно-с, — заметил усатый господин, вдыхая лёгкий чайный аромат, — позвольте поинтересоваться, как дорого обходится вашему доброму хозяину содержание столь элитных китайских чаёв?

— Дорого-с, — несколько нахально передразнил его прислужник, на что тот лишь деловито усмехнулся, даже и не думая сердиться, — наш хозяин тщательно следит за сухопутными поставками из-за границы и сам он, должен сказать, научен заваривать напиток по древнему восточному рецепту. Смею вас заверить, лучшего чая, чем у нас, вы не встретите во всём городе.

— Настроен охотно вам поверить, — закончил усач и, приложившись к чашке, махнул рукой, — передайте господину Рижскому моё почтение.

Прислужник коротко кивнул и растворился в толпе.

Кухарка, только что искоса наблюдавшая за работниками зала, отложила половник и недовольно фыркнула, встретившись взглядом с молодым человеком, шедшим от знатных офицеров.

— Чу, совсем заскучал, ребёнок, зубы припасены лишние? Кончал бы эт’ дело, от ляпнешь чавой не то и… — она показательно провела большим пальцем по горлу.

— Полно вам, Софь Лексеевна, — парень обворожительно улыбнулся, — не хмурьтесь, щи прокиснут.

— Смотри, сам потом перед хозяином отвечать будешь.

— Разумеется, госпожа, за меня не беспокойтесь.

— Тьфу, дурак! — женщина усмехнулась и, перекинув полотенце на плечо, побрела обратно на кухню.

Владелец пребывал в прескверном настроении с самого утра. Пасмурная погода отягощала его и без того нелёгкий день. Перевозчики выставляли заоблачную цену на свои услуги, оправдываясь повышенным таможенным сбором и большими расходами при транспортировке – размытые осенними дождями дороги были тому подтверждением.

Уже как четверть суток он ломал голову в мыслях о том, чем можно пожертвовать и как бы не потерять при этом ещё больше. Урезать работникам их копейки – делу не поможет, да и люди, не приведи господь, взбунтуются. Отказываться от редких сортов кофе и знаменитого белого чая, что, можно сказать, стал уже визитной карточкой его дома, ради капризов посредников – совершенно неприемлемо.

В таком случае единственным видимым решением остаётся расторгнуть все договора с нынешними перевозчиками и найти новых. Однако ж неизвестно, сколько это займёт времени и что теперь делать с оставшимися запасами, что в скором времени неизбежно кончатся...

— Сколь бы гладко ты всё не спланировал, друг, а факт остаётся фактом, рано или поздно придётся затягивать пояса, – Рижский опустил голову на стол, –ещё и людям надо чем-то платить…тьфу.

Он закрыл глаза в отчаянной попытке хоть что-нибудь придумать. Вновь унижаться перед богатенькими родственниками было ниже его достоинства. С другой стороны, никакое его достоинство не стоит полного банкротства, если тот в ближайшее время не решит проблему с поставками.

Крупные капли дождя забарабанили по стеклу. Хозяин цокнул языком и лениво потянулся закрыть форточку. Вывихнутое запястье дало о себе знать резкой вспышкой боли, прострелившей руку до самого плеча. Он смачно выругался. Пришлось подниматься с кресла, ради жалкого полуметра, что отделял его от окна.

Рука коснулась смятого листа бумаги. Мужчина раздражённо смахнул его с подоконника. Меньше пяти секунд потребовалось на осознание ситуации. Он тут же схватил бумажку с пола, развернул, бегло просматривая содержимое.

— Двадцать девятое ноября, неужели сегодня? Боже правый, тебя-то мне только не хватало! — процедил сквозь зубы Рижский и рывком устремился на первый этаж.

К середине дня народу в кофейне поубавилось. Освободившихся столиков стало в разы больше, чем занятых, а немногочисленные посетители – все как один уткнулись в газеты, не нуждаясь в лишних разговорах. Прислуга, тем временем, лениво слонялась по залам, протирая столы и собирая мусор.