Imperium caelesti: Сборник

2

Вечерний воздух приятно холодил лицо. Всё ещё через раз спотыкаясь, Рижский шёл в лёгкой торжественности, хоть пока и не сообщался ещё никому о результатах своего эксперимента. Коротко оглядев себя в ближайшей витрине, он довольно хмыкнул и припустил скорее – дождь собирался.

Мрачный двор-колодец встретил Евгения затхлым запахом старой листвы, впрочем, он уже и забыл, что дворники тут перестали жечь листья с недавнего времени, говорили – вредно. Едва Рижский успел запрыгнуть под арку, как в то же мгновение дождь плотной стеной обрушился на город. Смывая пыль, что уже неделями гуляла по улицам, он нагонял странную меланхолию. Вот уж декабрь скоро, лить станет чаще, пыли на дорогах не будет вовсе, как и чистых улиц, собственно. Станет ещё промозглее, и ветхое пальто совсем перестанет греть, забьётся редкая морось, а там и до снега недалеко. Интересно, сколько тогда попросят перевозчики?

Задумавшись, Рижский не заметил, как из сторожки напротив вышла приземистая женщина с большим масляным фонарём в руках. Придирчиво осмотрев незваного гостя, она подошла теперь совсем близко и ахнула, разглядев лицо.

— Никак вы, господин?!

Через открытые ворота засквозил ветер, обдавая мокрым холодом. Рижский коротко кивнул и вздрогнул, плотнее надвинув шарф.

— Ох, как же вы так, помилуйте…

— Забыли? — послышалось из-под складок шарфа.

— Забыли… как же, да сколько ж лет! А теперь, с вечору-т, да без предупреждению, — причитая, она повела господина к дальней двери в конце смежного двора, — мы б встретили, ах и чай холодный, да как же вы…

Стараясь не наступать в ямы, уже успевшие наполниться дождевой водой, Рижский внутренне всё клял себя, что и сам уже успел забыть дорогу к ней. Что-то говорил, оправдывался, мол, времени у него вырваться не было. Всё-то было – желания не было. Крепко занятый эликсиром, Рижский даже мысли об этом не допускал, не видевший Аннушку уже как третий год. Впрочем, встречались они недавно, мельком, в аптеке, но был он тогда столь груб и тороплив, что даже и не подумал завести разговора. Теперь всё иначе. Теперь, в томительном ожидании результата, он был готов, наконец, расслабиться и отдать себя столь редкому чувству, что уже так долго запирал на задворках души.

Всё та же ржавая лестница, стены, от которых пахло не то плесенью, не то стариной и картина перед глазами, картина бушующего моря, что своей грандиозностью уж никак не могла вписываться в обстановку древней парадной, по мнению Рижского. Не успел он толком вспомнить свои первые впечатления, как служанка вела его уже на второй этаж.

— Анна Львовна, Анна Львовна! Глядите, кто пожаловал!

Своим криком она, должно быть, всполошила весь дом, на радостях даже не подумав об этикете. Голос у неё был звонкий, сильный, таким хорошо бы звать пастухов с гор или гонять гусей в деревнях. А ещё бранить мужика, что пропил все кровные в кабаке. Такую в высшем свете и представить было страшно.

Так подумал Евгений и поморщился, когда женщина заголосила снова. Из соседних дверей показались заспанные лица соседей, кто-то даже недовольно заворчал. Рижскому вдруг стало страшно неловко, и он уже было заторопился обратно, как услышал знакомую поступь каблучков по деревянному полу.

Им навстречу шла девушка, наскоро укутавшись в плотную шаль. По дороге заплетая длинные волосы в косу, она не сразу сообразила кто перед ней и оттого уже была готова отругать не в меру шумную прислужницу. Но стоило ей лишь поднять глаза, как она, задохнувшись, вздрогнула, мигом забыв все свои претензии.

— Здравствуй, — его лицо тронула улыбка.

— Агафья, ступай, — торопливо бросила девушка.

— Чаю изволите? — переспросила служанка.

— Да… конечно, ах, да ступай же ты, наконец!

Она отвернулась, пряча лицо в ладонях. Радость долгожданной встречи смешалась со смущением и даже с ужасом от всей её неожиданности. Щёки вспыхнули. Девушка, не оборачиваясь, сделала жест рукой, приглашая следовать за ней. Соседи всё ещё неодобрительно переругивались, однако Рижскому было уже всё равно. Он видел лишь русую косу впереди, изящное белое платье и, пожалуй, в этот момент готов был заставить замолчать каждого, кто посмел бы высказать хоть слово осуждения смущённой соседке.

Дверь скрипнула. Перед глазами показалась небогато обставленная комната, где самым удивительным образом сочетались дорогие диваны с плохо ошкуренными столами. Половицы жутко скрипели. Занавески уже давно выцвели от частых стирок, истончились и, должно быть, уже плохо закрывали солнечный свет. Однако ущерб от частых стирок несли не только занавески – руки хозяйки были высушены, как то махровое полотенце в прихожей, и ужасно растрескались. Рижский уже давно обратил на это внимание. Он мысленно пообещал себе во что бы то ни стало, увезти свою невесту со старой квартиры. Увезти туда, где ей бы больше не пришлось убивать себя за тяжёлой работой, которая вся отражалась в ней, в движениях, походке и даже дыхании.

Она не заслужила быть здесь – с этой мыслью он брёл всю дорогу по коридору, осматривая обстановку квартиры с нескрываемым пренебрежением.

Усадив гостя на софу, она всё ещё не осмеливалась посмотреть тому в глаза. Девушка просеменила к окну и, дотронувшись рукой до занавесок, молча уставилась на пустую улицу. Весь её вид выдавал смущение и некую нервозность. Кажется, что она собиралась с мыслями.

Рижский сам как будто бы поначалу сконфузился, не зная, что и сказать, но затем вскинул голову вдруг, как озарённый, всем телом оборачиваясь к ней.

— Послушай…

Он не договорил. Аннушка в ту же минуту развернулась, судорожно комкая подол платья в руках. Ясный голубые глаза заблестели от слёз.

— Три года, — голос девушки дрожал, — ни слуху, ни духу, я… я уж не знала, что подумать.

Евгений со вздохом потупил взгляд. В самом деле, что сказать, если дело было не в чувствах? Что она могла выдумать за эти три года и во что бесповоротно поверить? За три года-то? Да всё что угодно, начиная от измены, до глубокой потери памяти, лихорадки или, наконец, безумия. Ему было мерзко думать о том, в каком свете она теперь представляла его для себя и теперь, как верному своей идее человеку, алхимику полагалось всё это немедленно развеять, пока ещё была возможность оправдаться.