Imperium caelesti: Сборник

Неисповедимы

«Homo sum, humani nihil a me alienum puto»

с лат. «Я человек! И ничто человеческое мне не чуждо»

Бессонница.

Протяжной нотой завыл ветер в щелях старого окна. На секунду прервав своё сольное выступление, он, будто бы набирая побольше воздуха, вновь принимался выть с новой силой, беря с каждым разом всё выше и выше.

Берёзовые ветви, больше походившие на изломанные тени в темноте ночи, отчаянно скреблись по стеклу, в попытке достучаться до хозяйки комнаты, как бы желая той что-то сказать, но она, разумеется, их не слышала. Она вообще никого не хотела слышать.

Ей было всё равно, что происходит вокруг, ей нужен был только сон, долгожданный сон, что уже несколько дней не спешил принимать девушку в свои пьяные объятия. Она желала покоя больше, чем актёр второго плана желал бы получить мировую премию, больше, чем начинающий писатель жаждет общественного признания или многодетная мать минуту отдыха. Уснуть или умереть – не имеет значения, она лишь хотела раствориться в тишине. Стать одним целым с уходящей ночью и больше никогда не открывать глаз.

Ветви шумно царапались по ту сторону окна. Девочка следила за ними, почти не моргая, в её глазах застыло время, а в голове глухо стучала усталость.

Ещё одна ночь.

***

Раздался щелчок уведомления, и Соня лениво потянулась через всю кровать к телефону. Мельком взглянув на экран, она еле-заметно улыбнулась. С Альбой они познакомилась всего какую-то неделю назад, однако у неё складывалось стойкое ощущение, будто бы она знала собеседницу всю свою жизнь, таким лёгким и непринуждённым было их общение.

Не выходившая из комнаты уже как третий год подряд, девушка уже успела забыть о соцсетях. Она не видела причин читать новости или следить за инстаграммом, она перестала контактировать со старыми знакомыми, не перебрасывалась словом с родными, лишь молча кивала, когда мама приносила ей стакан воды и тушёные овощи – другую пищу она не воспринимала.

Изолировавшись от всего мира, она сутками лежала на кровати, уставившись в окно, оставленная наедине с собственными мыслями. Поначалу их было много, невероятное количество образов, заполонили её голову и давили хуже любого наставления старших. Они гудели, перебивали друг друга, не давая и шанса сосредоточиться на чём-то одном. И вот, как только это стало казаться невыносимым – как по мановению, одна за одной, мысли стали постепенно покидать облюбованное ими место, все образы развеялись, а порывы вскочить с места бежать исправлять свои поступки и вовсе сошли на нет. Пришло ощущение чистоты, Соня никогда прежде не чувствовала себя так легко, это было удивительно прекрасно.

Прекрасно и недолго. Вскоре на замену рою несвязных мыслей пришла одна единственная. Сначала тихо, а потом с каждым разом всё громче и чётче она тупой болью возникала где-то под затылком. Она звенела и отражалась от стенок черепа, перетягивая на себя всё внимание хозяйки, став яркой вспышкой на фоне звенящей пустоты в голове. А с ней пришла и тревога.

— Я убила его.

— «Что?»

Экран телефона моргнул, Соня, набрав в грудь побольше воздуха, зажала пальцем синий значок микрофона в уголке чата и разом выплеснула всё, как на духу. Она бы может и не хотела рассказывать всё в таких мрачных красках, тем более тому, с кем лишь недавно познакомилась. Сама себя не узнавая, она говорила о страшных событиях так ровно и обыденно, будто бы речь шла о погоде или завтраке в школьной столовой. Как будто это было в прошлой жизни или вовсе нелепой сказкой чьего-то бурного воображения.

Меж тем, выложив свою историю до последней капли, она не почувствовала облегчения. Лишь только старая тревога продолжала раскачиваться где-то под затылком. Больше ничего.

— … он хоть и остался жив, но я знаю, что на самом деле Виктор погиб в тот день, у него больше нет голоса, это из-за травмы гортани, и пальцы теперь в вечном треморе, да сильном таком, что, знаешь, он едва ли может удержать кружку с чаем, что там говорить о гитаре… Это я виновата, я его убила, это была я, понимаешь? Я не могу его видеть, Альба, это выше моих сил, просто не могу.

— «Знаю».

Слушая длинное голосовое сообщение, девушка по ту сторону экрана делала, однако, совершенно иные выводы. Ей было всё равно на историю интернет-подруги, хотя внешне она и выказывала неподдельный интерес к происходящему в жизни последней. Её мысли занимал лишь вопрос о том, как долго Соня будет ещё находиться в подвешенном состоянии, и настанет решающий момент. Всё же с её стороны было непросто достучаться до человека с таким уровнем апатии.

Они познакомились на одном из так называемых сайтов-свалок, куда каждый мог при желании излить душу в посте и собрать комментарии таких же странных пользователей. И вот однажды на стене появился текст, где некая старшеклассница гневно высказывалась в сторону панк-рока, считая его жанром для эгоистичных дураков. Её доводы были абсолютно бессвязны, мнение гуляло из стороны в сторону, агрессии хватало через край. Комментарии были разными, кто-то поддерживал девчушку, кто-то, напротив, с не меньшей злобой заступался за любимый жанр, однако был среди всех них один единственный, заставивший обратить на себя внимание. В том комментарии не было ни ярости, ни ободрения, лишь интерес «Кто заставил тебя так ненавидеть панк-рок?». И тогда Соня, недолго думая, первой открыла окно диалога.

Её в самом деле звали Альба. Сказать – довольно необычное имя для русскоговорящего общества. Девушка утверждала, что у неё отец иностранец и странное имя было его идеей. Интересно. Останься Соня такой же, как и три года назад, она бы даже успела ей позавидовать, расспросить подробнее о стране, о значении и романтичной истории родителей…

Но только не сейчас. Сейчас она смогла лишь выдавить из себя понимающее «круто» со смайликом на конце и отложить телефон, делая вид, будто на что-то отвлеклась.