Империя пепла

Пламя предательства.

Мы заходим в дом почти молча. Только шаги Марселя тяжёлые, будто по земле гвозди вбивают.

Он держится за плечо, пальцы мокрые от крови тёплой, липкой. Я вижу, как капает на пол. Пятна. Следы.

Оливер идёт за ним вплотную будто боится, что Марсель упадёт и больше не поднимется.

Дверь не закрывается до конца — ветер подвывает в щель. Всё хрустит в голове, как стекло под каблуками.

В коридоре нас встречает Итан. Лицо каменное, глаза острые, как лезвие.

— Где были? — голос низкий. — Что это?

Я хочу сказать что-то простое — «мы живы» — но в горле всё сухо, слова не лезут.

Марсель хрипит сквозь зубы:

— Задай этот вопрос Дэниелу.

Имя влетает в стены, как гвоздь.

На лестнице раздаётся тихий скрип — кто-то спускается.

Дэниел.

Я вижу его ногу, ботинок, потом плечо, потом лицо. На лице будто ничего не произошло. Смотрит на нас так, будто мы мусор на ковре.

— Что за представление? — его голос ленивый. — Вы что, поубивать друг друга решили?

Марсель рвётся к нему сразу. Я хватаю его за рукав, но он скидывает мою руку так, будто я кусок тряпки.

— Ты! — Марсель плюётся кровью, говорит шёпотом, но слышно в каждом углу. — Говори, сука. Говори, что ты сделал.

Дэниел смотрит мимо него прямо в мои глаза.

Взгляд скользкий, холодный, как мёртвая рыба.

— Ты ей веришь? — спрашивает он Итана, будто я не стою тут же. — Ты им всем веришь? Ты хоть раз видел, чтобы я предал семью?

Оливер смеётся. Коротко. Глухо. Смех у него рвётся из горла, как звериный рык.

— Предал? — Оливер кидается на него, хватает за грудки, толкает в стену. Штукатурка хрустит. — Ты сдал нас Смитам. Ты нас продал!

Дэниел сплёвывает кровь губа лопнула.

Он вытирает её тыльной стороной ладони и ухмыляется. Тихо. Почти нежно.

— Если бы не я вы бы все подохли раньше, чем что-то поняли.

Оливер бьёт. Прямо в челюсть. Звук удара хлёсткий, как выстрел.

Дэниел скользит по стене вниз но не падает. Улыбается сквозь кровь.

— Слабо, — выдыхает он. — Давай ещё.

Марсель поднимает кулак тоже,но его перехватывает Итан.

— Хватит! — Итан рявкает так, что стены глохнут. — Хватит этого цирка!

Он тянет Оливера за плечо. Тот вырывается, кидается снова.

Дэниел криво смеётся и шипит сквозь зубы:

— Вас всех надо было давно пустить под нож.

Сзади раздаётся женский крик. Острый, сорванный. Мать. Она сходит с лестницы почти бегом в халате, волосы растрёпаны, глаза злые.

— Не трогайте его! — она бросается к Дэниелу, заслоняет его собой. Её рука цепляется за его щёку, гладит его, вытирает кровь. — Ты мой мальчик. Ты мой самый хороший мальчик. Это они мрази!

Она оборачивается ко мне. В её глазах ненависть такая густая, что хочется вымыть с себя её взгляд.

— Это ты всё разожгла! — шипит она. — Ты! Сдохла бы ты там, где пряталась! Ты всегда гадишь в этом доме!

Я хочу сказать «я для вас кровь лила», но не могу. Слова как гвозди в горле.

Марсель отрывается от Итана кулак летит прямо в стену, рвёт обои, сыплется пыль.

— Ты защитишь его? — рычит он матери в лицо. — Ты за него пойдёшь в могилу?

— За него да! — Она гладит волосы Дэниела, тот отстраняется, но она не отпускает. — Потому что он мой сын. Настоящий!

— А я? — шепчу я. И слышу, как голос ломается.

Мать поворачивается ко мне и я вижу в её взгляде холодное «нет».

— Ты — ничто. — Она выдыхает. — Ты чужая.

Марсель закрывает глаза. Рука, сжатая в кулак, дрожит. Оливер разворачивается к Итану хватает его за грудки, трясёт так, что тот срывается с тяжёлого дыхания.

— Скажи что-то! — орёт Оливер. — Итан чёрт тебя подери! Ты что молчать будешь?!

Итан смотрит на меня. Его губы шевелятся, но он молчит. Просто молчит.

И тогда я понимаю всё. Всё треснуло окончательно.

Я смотрю на Дэниела он улыбается мне прямо в лицо. Сквозь кровь. Сквозь мать, что держит его, как последний бастион.

В груди пусто. Там, где раньше что-то билось теперь только ветер.

— Мы сдохнем из-за тебя, — шепчу я ему. — Но ты сдохнешь первым.

Я разворачиваюсь шаги по холодному полу звучат, как отголоски пули.

За спиной слышу, как мать шипит «Прочь отсюда! Исчезни!»

А я и так исчезла.

|Оливер|

Мы с Марселем так и стояли тогда у стены, с кровью на кулаках, с криками матери, что цеплялась за Дэниела, как утопленник за щепку.

Итан сел в кресло как врос в него. Руки сжаты, пальцы белые, взгляд в никуда. Ни слова. Он так умеет — молчать, когда мир горит.

Я помню, как Айла смотрела на нас перед тем, как уйти. Ни упрёка. Ни крика. Только эта пустота в глазах — глубокая, как дыра.

Мне тогда стало страшно. По-настоящему.

Не за неё — за нас.

После того вечера никто не спал. Мать всё ещё шипела в углах: «Всё из-за неё, всё она, грязь, проклятье…»

Марсель сидел внизу у окна, курил одну за одной — кровь на бинте так и не смыл.

Я обошёл все комнаты. Смотрел — вдруг она ещё тут. Может, спряталась. Может, просто села где-то в углу колени к груди, руки на затылке. Как тогда, много лет назад, когда отец орал, а она сидела под лестницей и думала, что её не видно.

Но её не было.

Прошло три дня.

Три ночи, в которых я вскакивал от каждого шороха у двери.

Я ловил себя на том, что слушаю не скрипнут ли половицы так, как только она умеет ступать быстро, тихо.

Марсель орал на всех. Срывался на меня, на мать. На Дэниела вообще не смотрел, если бы посмотрел, убил бы. Я это знаю.

Мать с Дэниелом сидела внизу, как наседка с гадюкой под крылом. Она гладила его волосы, а он улыбался нам за её спиной. Так мерзко, так спокойно.

А Итан… Итан молчал. Иногда подходил к двери Айлы — открывал. Смотрел на пустую кровать. Закрывал. И уходил обратно в свой холод.