Империя. Песнь элите.

Раздел 3.

Елена также отправили учиться, ей нашли деньги на образование, при полной поддержке матери и чисто символическом сопротивлении отца, и только для того, чтобы не раскрыть моей тайны. Отец сказал мне в личной беседе, что человек меняется всю свою жизнь, и только под влиянием образования к лучшему, Елена никогда не поймет меня, не пройдя со мной пути.

В Хигстрате царила полная свобода и традиции, не принятые в родительских владениях. Встретив нас искушениями, которые сначала даже испугали меня, но не Елену! Казалось, здесь было много вина, которое наполняло город пьяными выкриками студенческого братства, но потом я привык к нему, зная, что это не повлияет на меня.

Первый год был очень тяжелым. Я был поражен тем, что большинство моей группы обладали знаниями, не уступающим моим, а иногда даже превышая, когда я привык осознавать, что в замке моего отца я был самым образованным, после учителя и Елены.

Но зная, что меня, как представителя завоеванного народа в Империи, не любили, оставалось только сжать зубы, чтобы учиться лучше, чем я хотел. Иногда учителя просто не замечали меня, мне приходилось заслуживать их внимание. Но шаг за шагом, и с небольшим разрывом, стал лучшим студентом.

Но обучение Елене, казалось, давалась для нее легче, и учителя-мужчины часто советовали нам последовать ее примеру. Раньше я говорил ей, что они смотрят на нее как на женщину, а не как на студентку, вызывая лишь улыбку и очередной наплыв волн нежности, убеждая меня не завидовать.

В течение пяти лет обучения мы начали вести разные жизни. У нее появилось новое увлечение, поэтому наши пути начали идти в разных направлениях. Мы были вместе только здесь, у нас в квартире, и да, я даже не знал, где она проводит свое время, хотя мы учились вместе, в одной группе. Пытаясь контролировать свою ревность, я заставил себя воспринимать все стоически.

Все менялось, реформы в Империи набирали обороты, со временем я даже начал скрывать, что принадлежу к древней знатной семье. Но мне кажется, что они пытались причинить вред моим чувством, воспринимали меня как эксплуататора, хотя старались избегать физического контакта. Меня боялись, где и горячий южный характер, но в основном из-за моей силы, но не проявляли уважения. Иногда появляется странное желание, которое сжимало мою душу, хотелось быть с Еленой, между занятиями приближался к ней, и, взяв ее за руки, касался ее пальцев, и не мог поднять глаза. Я чувствовал себя некомфортно среди людей, проще говоря, было стыдно. И тогда какой-то ее "друг" «пролезал» между нами, грубо отталкивал меня, рассказывал и привлекал ее внимание, словно меня там не было. Я нервничал, меня оскорблял не тот факт, что наш разговор был грубо прерван между князем и его слугой, а просто игнорирование меня как человека, чей разговор прерван. Кстати, я не был там бароном и не любым светло-русым дворянином - был князем! В первые годы такие "друзья" улетали от нас, получали от меня удары, они на самом деле не могли защищаться. Только быстрое вмешательство Елены спасало их от избиения, она сразу же начинала заботиться о жертве и бросала на меня гневный взгляд. А дома у меня был неприятный разговор:

- Кирилл, что ты себе позволяешь?! Почему ты напал на человека?!

- Он меня перебил, - тихо отвечал я, опасаясь огорчить любимую.

- Просто перебил, или вступил в разговор между шляхтичем и его служанкой?!

- Оленко, что ты ?! - испуганно отвечал я. - Я хотел быть с тобой.

- Я, что я тебе принадлежу?!

- Любимая, я люблю тебя!

- Я еще раз спрашиваю: "Я, что тебе принадлежу?!"

Я растерянно хлопал глазами, сердце начинало болеть, по ее словам, оказалось, что она не любила меня, когда один принадлежал другому!

- Чего ты стесняешься, скажи, что ты думаешь: "Оленко, ты моя"?!

- Моя ... - не смог закончить фразу "моя любимая".

И она начала еще больше кричать на меня:

- Моя горничная. Да? А как иначе?! Мы – князь! Мы меняем людей, как перчатки, одних приближаем к себе, другим выгоняем.

Я стоял, и слезы хотели потечь из моих глаз, которым не дал воли, потому что мужская гордость не позволяла этого. Она продолжила:

- Ты знаешь, как тебе служить?! Отшельник, ты держишься подальше от студенческой жизни, как монах. Скажи мне, почему ты так избегаешь людей?! Никакого сочувствия, тебе не дано понять чужую боль. И почему я должна тебе служить?! Скажи мне. Я глупее тебя?

- Умнее.

- Я учусь хуже тебя?

- Лучше.

- То есть, я учусь, и глажу, и готовлю. А вы, сэр, заниматься тем, что изучаете, и заниматься гимнастикой. Нет тебе: «Спасибо, Олено, было очень вкусно!» Нет еще одного слова благодарности. Словно я обязана выполнять все твои прихоти! Ты не знаешь о моей жизни ничего. Прочь с глаз моих, если ты такой неблагодарный, готовь сам, гладь и убирай!

Она показала на кухонную дверь, стояла и ждала, пока я уйду. И я шел в церковь, зная, что она рассердилась на меня и не хотела меня видеть.

А этот, "избитый" мной на следующий день, демонстративно показывал всем, как он пострадал от моего гнева.

Церковь?

Так, церковь!

Тогда, когда мы с Леной впервые поссорились, на втором году обучения, я почувствовал странное чувство - растерянность. Нет, не думайте, что я не потерял желание жить! Я уже тогда любил жизнь, но тогда происходила переоценка. Кажется, что все мои усилия иметь правильное поведение были напрасными до того, как она учила меня поведению. Возникла усталость, которую я как-то мог преодолеть ранее, через мотивацию или что-то другое. Но ощущение ненужности моей любви к Елене заставило меня потерять все факторы, которые заставляли меня учиться через силу.