Империя. Песнь элите.

Раздел 9.

"Как же здесь красиво!" – подумав я.

Холодный и сухой сильный мартовский ветер словно выдувал все те страхи, что я имел до своей взрослой жизни.

Все ужасы были неоправданными.

Сидел сейчас на высоком глиняном утесе, когда-то бывшим берегом. Было холодно, но я еще не замерз. Смотрел вдаль, что отсюда открывалась далеко.

Он село. Он там должна быть река. Он дорог.

Рассматривал местность и наслаждался тем, что меня никто никуда не подгонял, не говормл, чтобы я занялся делом.

Весть о том, что я больной пришла неожиданно. Представитель Омы сказал, что Гелибта полысела, похудела и сошла с ума. Он видел ее собственными глазами, я не походил на нее, не было никаких признаков болезни.

Но меня выгнали как прокаженного.

Меня выгнали из лагеря, словно я получил социальное положение ниже преступников. Оно, кстати, понятно, подразумевалось, что по истечении своего исправительного срока каторжане исправятся и становятся снова как все остальные жители Империи. Я же своей болезнью подвергал опасности всех заразиться и умереть. Если моя законная жена уже умирала от болезни – то понятно, что я был так же болен.

Меня выгоняли палками и камнями.

Я спокойно ушел, осознавая, что от меня отказались все, за редким исключением.

Ну что?!

Новая жизнь?

Новый храм?

Я так и не узнал – где делась Елена, какая ее судьба, где живет, за что живет, вышла ли замуж, или родила детей. Она жила в моих воспоминаниях, в реальной жизни ее не было.

Солнце, изредка выглядывавшее из-под облаков, не грело. Но я еще не замерз. Хотел подумать так, как считал нужным, а не так, как от меня ожидали. Я стал человеком вне общества – сам по себе. Умру – значит умру, выживу – значит выживу, этого никого не интересовало, потому что все предпочитали, чтобы я не приближался к ним.

Я встал и пошел, впервые в душе было тепло. Шел медленно, шел в ближайший храм. Знал, что не замерзну. Может, час, может два, но буду до темноты. Знал, что через некоторое время медленного, приятного, спокойного путешествия буду в тепле, там же поем. Может, даже переем.

Как-то впервые внутренняя уверенность и медленная ходьба навеяли состояние мечтания. А может, пустой путь, где не было одинаково отвлекающих людей, вызвало желание углубиться в размышления.

Статус?

Этот вопрос встал сам собой.

Статус?

Страхи заставляли делать, чтобы я был лучше других, чтобы не потерять…

А что потерять?

Статус?

Скорее нет!

Я боялся голода.

Да!

Я боялся голодать.

В 5 лет я начал учиться, в 17 лет подал заявление на поступление в Высшее государственное училище Империи, в 23 лет я попал в Дружину Императора, в 25 лет я стал офицером в Легионе, в 28 лет я попал в ссылку, а в 29 лет. шел и размышлял – и ни дня не голодал. Да. Были дни, когда ничего не съел, но из-за собственной лени, когда вместо приготовления, я предпочел спать.

Как-то не пришлось узнать того, что было спутником студента, для большинства. Но не для меня.

Я не голодал среди преступников. Все были худые и с гнилыми зубами от малого количества и непитательной пищи. Я же пил свой напиток, похожий на молоко снаружи, а по вкусу другой, позволявший мне выглядеть таким, что боялась задеть любая группа в лагере.

Я боялся раньше простой работы крестьянина, потому что наслушался ребенком рассказов о том, что за день сгнивала рубашка от работы на земле. А во время учебы я слышал о тяжелой и неблагодарной работе ремесленника, не позволявшей купить достаточно еды.

Этого я боялся раньше. Но в лагере я полюбил простую и несложную работу.

Раньше я предпочитал запастись на тяжелые дни, как пчела запасалась медом, чтобы пережить зиму. Но это было не то. Не это позволяло пережить трудные дни. Позволяли выжить действительно знания о природе – наука Богов.

Я обучение раньше ненавидел, предпочитал убежать и не заниматься, потому что на меня давило вложиться с задачей в определенную дату, когда Елена справлялась с легкостью, словно не было ничего тяжелого. Сейчас же я полюбил учиться, что приносило покой от процесса решения загадки, тогда как Елена уже не училась, уже студентом словно поняла смысл жизни, я же до сих пор не нашел ответа.

Да и к одежде мы имели каждый свое отношение. Когда я видел сколько стоила моя одежда, которая одевалась в большинстве случаев один раз, на определенные торжества, и одежду, которую я носил до дыр среди приближенных к себе, словно она была сакральной и интимной. Первая стоила больших средств, на шитье золотом и серебром по шелкам, а вторая из недешевых также материалов, но была удобной и застиранной от долгих лет использования. Таким меня видела отец, мать, небольшая количество прислуги и Елена.

Елена предпочитала одеваться в дорогую одежду и менять часто, прежде чем потеряет привлекательный вид.

Сейчас я в одежде прокажённого, в черном балахоне, скрывающем моё телосложение, и с капюшоном, скрывавшим мое лицо – была мне более комфортным, чем форма шляхтича на балу, сшитым на один раз моего пользования. Не знал, скрывает ли меня капюшон, или я прячусь от людей. Зачем было иметь красивое тело, если его нужно прятать в этой одежде? Зачем иметь красоту, если ее нужно хоронить под капюшоном?