Имперская Академия Драконов. Печать для сиротки

3.2

Дверь за Мирой закрывается негромко, но звук все равно разносится по комнате, как если бы здесь было пусто и каждое движение отражалось от камня. Я остаюсь одна, не совсем одна, конечно, вокруг есть дыхание, кто-то ворочается на соседней койке, где-то в углу тихо сопит девушка, у которой на лице то ли синяк, то ли ожог. Но одиночество все равно приходит сразу, мгновенно, как холодный поток воды по шее, потому что Мира была единственной, кто говорил со мной так, будто я существую.

Тепло подо мной не исчезает, оно продолжает работать, тянуть, подгонять кровь, заставлять тело вспоминать себя. Только теперь это тепло не кажется заботой. Оно похоже на механизм. На вещь, которой плевать, кто на ней лежит, лишь бы кости срослись достаточно, чтобы снова можно было встать.

Я лежу и смотрю в потолок. Тусклые кристаллы в трещинах светятся неравномерно, будто где-то наверху кто-то включил магию сильнее или слабее. Свет дрожит, мягкий, желтоватый, и от этого кажется, будто камень над головой шевелится, как кожа на живом существе.

Мне хочется сомкнуть глаза и провалиться в сон: Мира сказала «спи», значит надо спать. Только сон не приходит. Вместо него внутри начинается то, что я знаю слишком хорошо: память сама выбирает, куда смотреть, и если ты лежишь и не можешь сбежать, она обязательно приведет туда, где было так же тесно, так же холодно и так же ясно: тебя никто не собирается жалеть.

В приюте запах всегда был один и тот же. Кипяток с дешевой травой, мокрая одежда, кислый суп и старое дерево полов, которое никогда не высыхало до конца. Там не было камня, не было магии, не было кристаллов, но было другое: бесконечное ощущение, что ты здесь лишняя, и все ждут, когда ты исчезнешь, чтобы можно было выдохнуть.

Я не помню, как попала туда. Это даже не похоже на забытое воспоминание, это похоже на пустоту, которую мне вручили вместо прошлого. Иногда мне казалось, что родители были, просто я их вытерла сама, потому что иначе было бы больнее. Иногда казалось, что не было никого вообще, и меня принесли туда, как приносят котенка в коробке: оставили и ушли, не оглядываясь.

Мне говорили разные вещи. Кто-то шептал из старших девочек, что меня нашли у ворот, почти замерзшую, кто-то, что меня отдала мать, потому что “не справилась”. Воспитательница один раз, когда была раздражена, бросила мне: Ты вообще неизвестно чья, радуйся, что живешь.

Я тогда не поняла, почему это было сказано так, будто “живешь” это их подношение мне.

Приют был жестоким не кулаками. Там тоже били, конечно, если попадешься не вовремя, если кто-то старше решил отыграться, если воспитательница сорвалась. Но главная жестокость была в мелочах. В том, как тебя можно не заметить. Как тебя можно не позвать. Как тебе можно дать меньше, потому что “и так хватит”. Как можно экономить на тебе без слов, так, будто ты прозрачная.

Я поняла это не сразу. Поначалу я просто замечаю, что порция стала меньше.

Это не произошло за один день. Не бывает такого, чтобы утром ты проснулась, и вдруг на тарелке пусто. Нет. Сначала суп становится жидким, как вода, в которой забыли сварить картошку. Потом хлеб появляется тоньше. Потом вместо куска: половина. Потом, когда раздают кашу, мне кладут ложку, вместо положенных двух, и тут же отводят глаза, будто стыдно или неприятно.

Я смотрю на миску и думаю: может, я сама виновата. Может, я что-то сделала. Может, надо быть тише, надо быть лучше, надо помогать, надо выслужиться?

Так я и делаю.

Я подметаю. Я таскаю воду. Я штопаю чужие носки, хотя иголка тупая, нитки рвутся, а пальцы уже давно в мозолях. Я улыбаюсь, когда хочется плакать. Я говорю “спасибо”, даже тогда, когда спасибо говорить не за что. Я стараюсь быть удобной. Потому что мне кажется: если я буду удобной, меня оставят.

Но удобство не делает тебя нужной. Оно делает тебя: временной.

Я помню вечер, когда все стало понятно окончательно.

Это был не праздник, не драка, не что-то большое. Просто поздно, уже почти ночь, мы убрали столы, вытерли лавки, и я шла в спальню. Коридор был темный, пахло затхлой тряпкой и свечным дымом. Я остановилась у двери, потому что услышала голоса в кабинете воспитательницы. Обычно я не слушаю. Это опасно. Но тогда голос прозвучал отчетливо, прямо по имени, по моему, и я словно приросла к полу.

— …эту тоже заберут, — сказала воспитательница, и в ее голосе не было ни жалости, ни тревоги. Только раздражение, будто речь о мешке, который нужно вынести.

— Когда? — спросил кто-то. Мужчина. Я не видела его, но слышала тяжелое дыхание, будто он только что поднялся по лестнице.

— Скоро. Пришло извещение. В Академию. Полукровка, значит. Там пусть и сдохнет, — воспитательница хмыкнула. — Зачем на нее тратиться? Все равно уйдет.

Я помню, как у меня внутри стало пусто. Не больно — пусто. Вроде бы даже легче. Будто мне наконец объяснили то, что я и так чувствовала последние недели.

Не тратиться.

Вот почему мне давали меньше. Вот почему мне перестали покупать мазь, когда трескались руки. Вот почему зимнюю шаль отдали другой девочке, хотя я кашляла по ночам так, что мне казалось, легкие вывернутся наружу.

Они знали. Знали и готовились. И я была не ребенком, не человеком, не сиротой: я была расходом, который можно сократить.

Я отступила тогда от двери тихо-тихо, чтобы не скрипнул пол. В приюте не любили подслушивающих. Не потому, что это плохо. А потому, что подслушивающий: это тот, кто знает. А знать лишнее тебе не положено.

В ту ночь я не спала. Лежала, глядя в темноту, и слушала, как рядом дышат другие. Кто-то сопел, кто-то ворочался, кто-то тихо скулил во сне. А я думала только об одном: если меня заберут, значит, я должна уйти так, чтобы не оставить ничего своего. Ни вещей, ни слабостей, ни привычки плакать в подушку.
Потому что все, что твое, здесь обязательно отнимут. Это знание не делает тебя сильнее. Оно делает тебя осторожнее.